Она подняла вуаль и быстро повернулась ко мне, как на винте. – Вы шутите надо мною?.. – воскликнула она. – Право, не шучу! – Так вы помешанный!.. Вы помешанный, любезный барон!.. Вы решительно помешанный!.. Она начала плакать, плакала сердечно и говорила, рыдая: – Вот как эти изменники поступают с бедными беззащитными женщинами!.. Он оставляет чувствительную, нежную, обожающую его супругу, гоняется повсюду за миленькими глазками, которые свели его с ума, и, повстречавшись с женою, отделывается бессмыслицами; а я, несчастная, я два года и семь месяцев утопаю в слезах, не сплю, не ем, не вижу дневного света!.. (хлип, хлип, хлип, хлип!)… выжидаю его днем и ночью!.. (хлип, хлип, хлип!)… молюсь об его обращении на путь добродетели!.. (хлип, хлип!)… Я не выдержал и сам расхлипался по ее примеру. У меня – знаете! – сердце русское, дворянское, мягкое, как кисель. Я нежно обнял мою баронессу рукою, стал называть ее своею бедною доброю, верною Ренцывеною, Ренцывенушкою, Рынею, душою, душенькою, кошечкой, голубушкою… Мы были очень нежны и растроганы. Вдруг пришло мне в голову одно обстоятельство. Я спросил: – Кстати, мой друг бесценный, что делал здесь этот англичанин? – Какой англичанин? – Тот англичанин, лорд, которого место занял я подле тебя? – О каком говоришь ты лорде? – Ну, о том, которого раздавил я в этой коляске… которого душа, выжатая мною из жиру, провизжала подо мною: Год-дем!.. Словом, тот, который ехал с тобою из Неаполя в Рим? – Нет, мой друг, – возразила она спокойно, сострадательным голосом, – ты уж точно сумасшедший!.. Какие грезятся тебе англичане?.. Здесь никого не было! Я ехала одна. – Помилуй, душенька?.. Когда я сам, собственною рукою, выкинул его из коляски?.. – Тебе так показалось, мой друг! – Ах, боже мой, душенька!.. Я так уверен в том, что раздавил его и потом выкинул из-под себя вон за неудобством ехать почтою на лорде, как в собственном своем баронстве, как в существовании двух рыб, трех стрел, одного медведя и пары оленьих рогов в моем гербе… – Поверь мне, любезный друг, что это тебе привиделось. Ты упал свысока, а тем, которые летают по воздуху, всегда видятся небывалые вещи. Этим она меня образумила. Почему знать? – может статься тем, которые из жерла огнедышащих гор падают нечаянно в коляски или в комнаты к своим женам, всегда так кажется, будто они раздавили при них чужого человека. На свете есть столько дивных оптических обманов, что те, которые хотят смотреть на вещи настоящим образом, никогда не должны бы употреблять к тому глаз. Если в пустынях Аравии раскаленный солнцем воздух в состоянии представлять взорам обманчивые картины городов, рощ, замков, озер, верблюдов и других скотов, то что мудреного итальянским парам вылить из тумана подобие толстого и короткого лорда? Надо много путешествовать, чтоб выучиться великому искусству – не удивляться ничему на свете и ничего не считать невозможным.
Я согласился с баронессою, что это был оптический обман, что, вероятно, своим падением раздавил я английскую дорожную подушку, надутую воздухом, которая пискнула подо мною, а я, действием волканизма на мои глаза, уши и воображение, принял ее за англичанина и писк ее за английскую брань. Моя жена быстро примолвила, что в самом деле, точно такая подушка пропала у нее из коляски: вероятно, я ее выкинул!.. Итак, это дело было очищено. Мы поехали в Рим. Я не упоминал более об англичанине, и моя жена была чрезвычайно любезна со мною. Но я также не рассказывал ей ничего и о вывороченном свете, чтобы она не имела причины называть меня сумасшедшим. В Риме мы прожили… Однако ж, господа, воля ваша! Вы, может статься, будете из учтивости защищать мнение баронессы, а мне все-таки кажется – я и сегодня готов побожиться перед вами, что я действительно раздавил англичанина. Я так убежден в этом, это понятие так крепко впилось в мою голову, что лишь только присяду, мне так и слышится – вот хоть и нынче, куря сигарку и пиша эти строки! – что кто-то сердито ворчит подо мною: Год-дем!.. Мы прожили в Риме несколько недель, и очень весело. Красота моей жены приводила в восторг оба мира, светский и духовный. Мы получали всякой день кучу красивых визитных билетов. Если б захотел, я мог бы через жену получить столько же индульгенций. Я приметил, что она уже не ревновала ко мне. Однажды после завтрака сказал я жене: – Любезная Ренцывенушка! хочешь ли прогуляться со мною? – Куда?.. по церквам? – Нет! Вот здесь, по потолку. Она выпучила на меня свои большие, пылкие, прекрасные глаза. Я уверял ее, что нет ничего приятнее ходьбы вверх ногами. Она смеялась и называла меня шутом, угорелым, безумным. Чтоб убедить ее в истине моих слов, я поставил на столе столик, на столике стул, на стуле ящик; взобрался на эту пирамиду, оперся руками на ящике, лягнул задом вверх и, благополучно достав потолка ногами, пошел разгуливать по нем, как муха, головою вниз.