— И тебе не болеть, Грюч. Чего приперлася?
— Я — Надя быстро нашла причину, — убираться. Мы все комсомольцы должны друг другу помогать.
— А, ну если должны, — усмехнулся Аркадий, встав и развалив все карты, — милости просим.
Он два часа просидел на своем крылечке скрутил несколько попирос и нервно их выкурил. Не нравилась ему староста. Не нравилась своей прямой спиной, плоскими ребрами и черными словно ночь омутами. Тихими и безмятежно спокойными. Не нравились ему ее иссиня черные волосы заплетенные в толстую косу. И чего ее черт дернул привязаться к нему? С ней рядом, он еще больше себя ущербным чувствовал. Такая правильная и такая рассудительная. Умница -разумница. Чтоб ей. Дочь самого завхоза. Узнают, что она у него в гостях была, заклюют. Его семья грязное пятно. Мама с аморальным поведением не может не вызывать праведный гнев.
— Убралась значит? — интересуется парень, заметив возле себя худые ноги.
— Убралась, — тихо.
— И к многим мальчикам убирать ходишь? — почти ревниво, но совершенно не заметно для себя спросил.
— Больше никому.
— А чем же честь такую заслужил?
— Ты жизнь мне спас… и вообще, Аркадий, — неуверенный выдох и дальше дрожащий от волнения голос, — ты хороший. Хороший!
— Не хороший я! — вскочил на ноги, резко, заставив девушку вздрогнуть, — отстань от меня! Пристала хуже банного листа!
— Ты жизнь мне спас, — упрямо повторила, касаясь глубины души своими черными глазищами. А потом развернулась и пошла.
— Эй! — окликнул ей в спину. Обернулась. — Не приходи больше.
Девушка ничего не ответила, просто пошла своей дорогой.
— И чего она все время стоит и дышит за моею спиною?
— Так любит она тебя, — ответил Кузьма.
— Любит перелюбит, правильно, Мих, говорю?
Тот лишь пожимал огромными плечами. В делах любовных он был самым настоящим простофилей.
— Нельзя так с тем, кто любит, — серьезно предупредил его Кузьмин.
— Ничем не могу ей помочь.
Говорил нарочно громко, знал, что услышит. Сам он не понимал, что чувствует к этой девушке. Вроде ничего, ничего, а нет да вроде и вспыхнет чего-то.
А она продолжала ходить к нему. Убирать, готовить, а иногда стирать. Мать давно оставила все хозяйские дела. Не до этого ей было. Она собиралась перебираться в Москву, нашла себе в клубе какого-то городского. Аркадий никогда не лез в ее личную жизнь.
— И чего ты ко мне все ходишь? — спросил как-то, ближе к весне у Нади, — делать тебе больше нечего что ли?
— Ты мою жизнь спас. Неужели ты думаешь, пожалею для твоего блага два часа своего времени?
— Дело твое, — пожимал плечами. Такие странные у них были отношения. Одна-две реплики и в основном взаимное молчание.
— И что, — как-то раз насмешливо спросил, — говорят, что любишь меня. Правда?
— Правда, — привычно тихо, не глядя в глаза.
— А чего любишь-то? Меня вон чуть из комсомола не выперли. Учусь я неважно. А мать у меня… известна на всю деревню. И мне вон жизнь бандюка пророчат. Не страшно-то такого любить?
— Не страшно, — робкая улыбка и глаза чернючие точно омуты, из которых не выбраться, — разве бывает страшно когда любишь?