– По уголовке сейчас просто в кайф залетать. Там даже телевизор есть и спать весь день можно. На матрасе. Здесь, что не так, в карцер сразу. Прессуют конкретно.
Коллектив подобрался хороший, что даже не удивило: младший научный сотрудник, работник музея, учитель – народ образованный, интеллигентный, скучно не было, но… Дело не скуке. Было что-то хуже. Было ожидание срока.
– Да не важно сколько дадут. Здесь все, кто больше года получат не досидят. Или нас на отмену санкций обменяют, или власть поменяется, – сказал парень, который работал менеджером какой-то фирмы и попал уже в третий раз за белый лист на окне. Он все пытался объяснить, что так учил английский, но даже такая, вполне логичная версия, никого не интересовала.
– Дай-то бог, – Руслан очень хотел в это верить только потому, что понимал – его срок маленьким не будет.
– Здесь нужно понимать – в жизни каждого есть день, когда нужно выбрать, на кого поставить. Или пан, или пропал. – Иван, самый странный человек в камере, и Руслан сразу отметил для себя, что похож на подсадного, взял слово. – Понятно, что сейчас нам трудно. Но потом, когда власть поменяется, а она поменяется, нам зачтется. Есть же льготы афганцам, чернобыльцам, еще разным, в общем, и нам будут. Так что здесь потерпеть, а там я еще свое буду требовать. Я так не оставлю это дело. – Он погрозил кулаком в сторону двери камеры. – Всех засужу, и они на меня будут всю жизнь работать. А я революционер. Я пострадал за народ, и мне на пенсию заслуженную. Или в партию какую. А что? Я человек опытный. Мне или в думу, или в партию какую.
Его монолог остался без ответа. Руслан отметил, что мыслит мужик очень логично, но не факт, что всем обломится. Скорее всего, большинство революционеров так и останутся безвестными, молчаливыми носителями тех тягот, которые легли на их плечи. «Этот свое вырвет по-любому. По горисполкому эти лица помню: жалобы строчат, во все кабинеты стучаться, так достают, что им все сделаешь, только чтобы отвязаться. Или подсадной? Типа провоцирует на разговор. Надо бы держаться от него подальше. Короче, постигаем новую науку новой жизни. Но, черт, в его словах есть смысл. Может, и моя фамилия мелькнет где? Хотя, где она мелькнет? Никто ж не знает, что я инфу слил. Хотя это те, кому надо, не знают. Эти знают и хорошо. Вот он, ужас положения: там, где я мог бы стать героем, меня не знают, а для срока я личность известная. Надежда на правосудие: если тупанут, озвучат, что я был тайный агент и, например, продавал сведения. Кстати, мне ж следак сегодня и предлагал признать, что продавал. Обидно. Если дожмут, придется сказать, что деньги брал, а я их не брал. Но если я личностью известной стану, то и срок вырастет автоматом. Что ж хуже? Все хреново. И безвестным героем быть гадко, и известным борцом опасно. Интересно, а у меня есть выбор, или уже все решили, и теперь вопрос лишь во времени? Да уж. Хуже мне еще не было. Страшно. Кажется, заплачу сейчас. – Руслан ушел в себя и даже прикрыл глаза, словно задремал, но почувствовал, как подкатывает к горлу комок, мысленно представил камеру, заставил себя собраться, и вдруг стало стыдно перед парнями. – Держаться. Сколько можно держаться. А там видно будет». Внезапно резкий окрик заставил вздрогнуть. Начинался шмон камеры. Новый распорядок, к которому нужно привыкнуть и принять.