— Парни разъезжаются. А про нас ничего. Ни единого слова. Мы готовили и думали, что будем готовить для совета ещё неделю, ты сам сказал, что мой пирог…
— Я сказал, что он приемлем.
— Ты сказал «приемлем» с таким лицом, что я понял: он хорош. Я тебя два месяца знаю, я твоё лицо читаю лучше, чем ты сам. — Лоренцо ткнул пальцем в сторону подворья, которое отсюда было не видно. — И вот он уезжает, а нам ни слова. Он про нас забыл. Понимаешь? Просто забыл. У него Север, у него бояре, а мы… мы кто? Мы повара, которых позвали на неделю, а неделя кончилась за день.
— Он не забыл. — Жан-Батист поставил свечу подальше от его рук. — У него был один вечер и пятнадцать бояр, которые до этого вечера, полагаю, ни разу не сидели за одним столом. Он может сказать нам сегодня. Может сказать завтра, у лошадей. Может не сказать вовсе, и тогда это будет ответ, который нам не понравится, но который мы примем. Так работают те, у кого нет времени.
— И ты будешь сидеть тут и ждать, скажет он или не скажет?
— Я буду пить отвар.
Жан-Батист отпил, поморщился и вылил остаток в горшок с чахлым кустиком на подоконнике. Потом взял с полки одну из бутылей, вытащил пробку и понюхал.
— Уксус скис, — сказал он.
— Уксус не может скиснуть.
— Мой может. — Он вставил пробку обратно и не поставил бутыль на место, а так и остался с ней в руках. — Я его третью неделю делаю. Три недели, Лоренцо. Знаешь, зачем? Незачем. Мне некому его отдать.
— Вот! — Лоренцо хлопнул ладонью по столу. — Вот про это я и говорю!
— Не бей мой стол.
— Я не бью, я объясняю! — Он хлопнул ещё раз. — Ты уксус делаешь, я хлеб пеку и оба мы сидим и ждём приглашения. Батист, ты после мальчика другой стал. Я видел, как ты в поварне соус мешал. Ты его гладил.
— Я его мешал.
— Ты его гладил, как кота! Раньше ты его резал, я на турнире смотрел и думал: за что он их всех так ненавидит?
Жан-Батист резко поставил бутыль, стукнув о полку.
— Замолчи.
— Не замолчу.
— Замолчи, южанин, — сказал Жан-Батист, и голос у него сорвался с обычного на обычный человеческий, злой. — Ты хочешь, чтобы я сказал? Хорошо. Мне двадцать пять лет. Я лучший соусник западных дворов, у меня рецепты в трёх королевских кухнях, я приехал сюда учить дикарей. Меня обыграл ребёнок шести лет, который считал до трёхсот вслух. Вслух, Лоренцо! Я стоял и слушал, как он считает.
— И что?
— И то, что я после этого впервые в жизни готовил и мне было хорошо! — Он развёл руками и тут же сунул их в карманы халата, будто устыдился. — Я не знал, что так бывает. Я думал, так только у дураков бывает.
В комнате стало тихо.
— Так поехали, — сказал Лоренцо.
— Я не хожу проситься.
— Да кто тебя просит проситься!
— Я не хожу проситься, — повторил Жан-Батист упрямо. — Я не ходил при западных дворах, когда меня никто не знал. И к нему не пойду теперь, когда меня знают все. Понимаешь? Только не так. Как угодно, но не так.
— А как?
Жан-Батист вынул руки из карманов и одёрнул халат, будто это был сюртук.
— Мастер не просится, — сказал он. — Мастер приходит и уточняет условия.
Лоренцо сел на стул. Потом вскочил.