— Может, нам стоит поговорить с каким-то другим инженером по теплоснабжению, Вернер? — спросила Ингрид.
У нее был мягкий южнобаварский акцент, чуждый грубоватому порыкиванию центральных районов страны, а в голосе послышались такие интонации, такое еле заметное изменение тональности, которые заставили меня взглянуть на Вернера. Он тоже посмотрел на меня, и по губам его скользнула та странная улыбка, которую я помнил с наших школьных дней. Вернер пытался описать ее как «загадочную», но к ней куда лучше подходило определение «виноватая».
— Старый Хейнмюллер отлично знает эту систему, — сказал он. — Именно он с отцом восстанавливал ее после войны, Ингрид.
— Нам необходимо что-то предпринять, Вернер, дорогой, — сказала она, на этот раз не в силах скрыть близость между ними. Такую подсознательную симпатию и невысказанное словами взаимопонимание Гете называл словом wandtschaft.
— Пока мы тут одни, Ингрид, расскажи Берни о том венгре. — Он коснулся ее руки. — Расскажи ему то, что рассказывала мне, Ингрид.
Помявшись, она все же сказала:
— Может, мне и не стоило бы вообще ничего рассказывать… Но как-то вечером я поведала Вернеру о моей матери и о том ужасном венгре, что жил неподалеку от нас.
— О Дронте? — спросил я.
— Да. Он так себя называл.
— А что с ним?
— Он такой взвинченный маленький человечек, — сказала Ингрид. — Я никогда не любила его. И была против того, чтобы мама приглашала его к нам в дом. Он всегда не сводил с меня глаз. — Помолчав, она пригляделась к датчику давления на трубе. — Во всяком случае, их надо почистить, — сказала она. — Терпеть не могу грязь.
— Когда их в последний раз прочищали и обихаживали? — спросил я. Видно было, что Ингрид не по себе, и я хотел дать ей возможность успокоиться. — Я помню, как-то пришел парень, засунул в трубу щетку, привязанную к тросу, после чего все стало отлично работать.
— Мы уже пробовали прочистить, — нетерпеливо сказал Вернер. И, обращаясь к Ингрид, повторил: — Расскажи Берни, что говорилось о его отце. И о твоем. Лучше, чтобы он знал.
Ингрид посмотрела на меня, все еще колеблясь, стоит ли вообще рассказывать.
— Я бы хотел послушать, Ингрид, — подтвердил я, стараясь облегчить ее положение.
— Вы помните, что я говорила вам, когда вы посетили мою мать?
— Да.
— Я расстроила вас. Я знаю, так и было. Извините меня.
— Неважно.
— Большая часть сведений у меня от Дронта, но вы же знаете, на него нельзя полагаться.
— И все же расскажите мне.
— Официально нам сообщили, что Пауль Винтер был убит уже после войны. В случайной перестрелке.
— Убит американцами, — добавил Вернер.
— Дай я сама скажу, Вернер.
— Прости, Ингрид.
— Рассказывали, что он сбежал, — продолжила она. — Они всегда так утверждали, не правда ли?
— Да, — согласился я. — Так всегда утверждали.
— Именно Дронт раскопал эту историю. И все выложил моей матери. Вы, скорее всего, знаете, что он собой представляет. Моя мать внимательно слушала его. Ведь он же был нацистом, поэтому так и сошелся с моей матерью.
— Нацистом? — переспросил я.
— Он был связан с Геленом, — сказал Вернер. — Абвер завербовал его еще в Венском университете. После войны, когда Гелен стал работать на американцев, Дронт сотрудничал с Ланге.