Что круизный корабль с тремя тысячами человек в замкнутом пространстве — идеальное место для того, чтобы весь мир увидел по телевизору, как это выглядит, и как распространяется вирус в замкнутом пронстранстве И что как только это покажут один раз, отрасль не просто просядет — её запретят. Он не поверит , это не аргумент, а фантазия. И будет прав: с точки зрения любого известного ему знания это была фантазия. — Андрей. Я лечу к вам. Есть идея. Потерпи, не усредняя. — Конечно, — сказал он. Он согласился так легко, как соглашаются, чтобы не спорить с тестем. Я знал точную цифру и не мог её произнести. Восемьдесят процентов. Столько эта позиция потеряет к весне. Не двадцать вниз, не тридцать — восемьдесят. От каждого доллара пять центов. Он сделал бы обратный ход и заработал бы на этом состояние. Я мог отдать ему готовое решение прямо сейчас, в эту трубку. Но чтобы он его взял, мне пришлось бы объяснить, откуда я знаю. А объяснить я мог только одним способом — тем самым, после которого Катя сказала, что ненавидит меня. И я решил открыться и ему. Выбора у меня не было. Я ворочался на раскладном кресле, тщетно пытаясь умоститься поудобнее. Десять часов полёта — безумно долгий срок, когда в голове непрерывно крутится одна и та же мысль. Десять часов над Атлантикой только ради того, чтобы ступить на американскую землю и с порога сказать родному зятю: «Здравствуй. Я не из этого мира, и всё, во что ты веришь, через пару недель сгорит дотла». У меня не было ни малейшего сомнения, что Андрей меня выслушает. Он парень толковый, воспитанный, уважает моё мнение и умеет держать себя в руках. Но вот послушает ли? Одно дело — выслушать мрачный монолог тестя с уважительным кивком, и совсем другое — в один день перечеркнуть свои успешные проекты, закрыть перспективный фонд, поднять жену с маленькими детьми и бежать в Россию. В тот самый дом на Истре, который они привыкли считать просто капризом богатого стареющего мужика. Но был ли у меня хотя бы один альтернативный вариант? Да был. Но если он не сработает у меня нет больше козырей Нью-Йорк встретил меня унылыми плюс четырьмя градусами. В Москве, когда я улетал из Шереметьево, тоже стояла не самая суровая зима, но этот пронизывающий океанский ветер на выходе из терминала Джонсона Кеннеди пробирал до самых костей. Взять такси в аэропорту проблемой не было — желтые кэбы тянулись ровной вереницей. Я сел на заднее сиденье, назвал адрес адрес 45 авеню офиса Андрея и откинулся на кожаный диван. Поглядев в зеркало заднего вида на лицо водителя, я в очередной раз поймал себя на одной и той же мысли. Сколько раз за последние годы я прилетал в Нью-Йорк — и каждый раз за рулём сидели либо индусы, либо пакистанцы, либо китайцы. Я невольно криво усмехнулся про себя. Сами-то американцы вообще работать ещё хотят? Или вся нация дружно ушла в финансовые аналитики, стартаперы и психологические коучи, полностью отдав реальную, черновую пахоту на улицах приезжим? Машина плавно тронулась, выезжая на магистраль.
За окном в предрассветных сумерках проплывали серые индустриальные пейзажи Квинса, а я смотрел на силуэты небоскрёбов Манхэттена на горизонте и в сотый раз прокручивал беседу с Андреем. Подъехав к монументальной стеклянно-стальной башне, я расплатился с таксистом и шагнул через тяжёлые вращающиеся двери в холл первого этажа. Скоростной лифт взмыл на шестнадцатый этаж бесшумно и мягко, едва ощутимо прижав меня к полу. Двери разъехались, и я ступил в лобби фонда где работал Андрей. Пространство шестнадцатого этажа дышало той особой, выверенной до миллиметра роскошью, на которую американские финансовые институты никогда не жалели денег. Вся эта архитектура была призвана давить на психику любого посетителя, с порога внушая мысль о вечности, стабильности и непотопляемости капитализма. Пол из полированного тёмно-серого итальянского мрамора отражал мягкий, рассеянный свет от утопленных в потолок светильников. Огромные панорамные окна во всю стену открывали суровый вид на урбанистические джунгли Нью-Йорка, погружённые в сырую январскую дымку. В воздухе витал тонкий запах дорогого свежесваренного кофе, и лёгкий аромат элитного парфюма — атмосфера абсолютного спокойствия людей, которые искренне верят, что держат этот мир за яйца. В самом центре этого парадного зала стояла массивная стойка ресепшена, высеченная из единого монолитного куска тёмного базальта. За ней сидела молодая афроамериканка с безупречно уложенными волосами, в строго застёгнутой блузке. Табличка на её столе лаконично гласила: Pauline. Как только я вышагнул из лифта, её взгляд скользнул по мне — и за долю секунды вышколенный опыт персонала сработал без сбоев. Мой тёмно-синий костюм от Brioni, кашемировое пальто идеального кроя, неброские, но баснословно дорогие часы на запястье и та особая осанка, которую я конечно врубил только сейчас, мгновенно сдали меня с потрохами.