Он тихо усмехнулся, взгляд его потемнел, в нём мелькнула печаль:
— Так, наверное, не бывает. Я, по крайней мере, о таком не слышал.
— А я думаю, бывает. Всё бывает, когда встречаешь своего человека, — сказала Мира, и с этими словами сжала его руку под одеялом. Сжала крепко, твёрдо — как будто уже не хотела отпускать.
Их лица приблизились. Слов больше не было нужно.
Они целовались долго, жадно, будто всё забытое, всё подавленное, всё то, что нельзя было сказать словами, сейчас передавалось в этом прикосновении губ. До тех пор, пока на востоке не занялся рассвет — тонкая, золотистая полоска света, отделяющая ночь от дня, их прошлое — от чего-то нового.
Когда стало чуть светлее, и вино закончилось, они перебрались на кровать, всё ещё под тем же одеялом, и продолжили целоваться там — медленно, глубоко, с доверием и осторожной страстью, словно старались сказать этим жестом: "Я здесь. Я с тобой. И я всегда буду рядом".
Глава 4
Во всей этой кутерьме — слезах, примирении, ночных разговорах и долгих поцелуях — Мира совсем забыла, что уже больше суток не выходила на связь с матерью. А ведь они договаривались, что каждый вечер Мира будет присылать ей подробный отчёт. Она должна была сообщать обо всём, что происходит на вилле — о каждом шаге отца, о каждой мелочи.
Когда спустя сутки в телефоне продолжал висеть глухой "не в сети", мать не на шутку встревожилась. И догадавшись, что Миру каким-то образом переманили на сторону отца, — запаниковала. Страх, ярость, обида, ревность — всё смешалось в ее голове. Тревога нарастала, как прилив: тяжелая, липкая, она давила на грудь, не давая дышать, путала мысли. Женщина судорожно металась по дому, вглядывалась в телефон, обновляла мессенджеры, но ответом ей была тишина.
Она начала глушить панику успокоительными, но те не помогали. Тогда подключился алкоголь — старый, проверенный, разрушительный союзник. Несколько рюмок из домашнего бара — и невыносимость бытия чуть притупилась. Но вместе с этим исчезли и остатки здравого смысла. В какой-то момент — уже глубокой ночью — она всё-таки сорвалась и позвонила мужу. Разговор, разумеется, не задался. Он ответил устало, раздражённо. В его голосе слышалась посторонняя женская речь, и это окончательно вывело её из себя.
— Ты забрал у меня дочь. Ты всегда всё забираешь. Я еду за ней! — выкрикнула она, хлопнув трубкой.
То, что происходило дальше, напоминало дурной сон. Женщина, оставив спящих младших дочек без присмотра, села за руль. Её пальцы дрожали, губы были сжаты в тонкую белую линию, а глаза горели слепой решимостью. За окном клубилась ночь, дорога плыла, будто в аквариуме. Слёзы застилали ей обзор, а в крови пульсировал алкоголь — не позволяя оценивать ситуацию трезво.
На одном из шоссе, уже ближе к аэропорту, она не заметила выставленных дорожных ограждений. Ремонтная техника, предупреждающие огни — все прошло мимо ее внимания. Машина летела на полной скорости — и с глухим, страшным звуком врезалась в бетон, смяв капот, словно он был бумажный.
Утром отец вытащил Миру из тёплых, сонных объятий Мирона. Его лицо было серым, будто выжженным, глаза — потускневшими.