Морозов присел и посмотрел ближе, не касаясь. Полоса шла именно так, как ходит она у удавленного сзади: с перекрестом на затылке и с подъёмом. Ногти покойного были обломаны на трёх пальцах правой руки, и под ними виднелись тёмные волокна — не кожа, не кровь: нитки. Он рвал не руки убийцы. Он рвал сам шнур у себя на шее.
Значит, сзади. Значит, врасплох. Значит, покойный в последнюю свою минуту не видел, кто это, и не боролся с человеком — боролся с петлёй.
— Удавка, — сказал пристав, стоявший над телом. — Шнур. Вот он, извольте.
Шнур лежал тут же, рядом: чёрный, шёлковый, витой, аршина полтора, с кистями на концах.
Морозов присел, не касаясь.
— Это не шнур, — сказал он. — Это подвязка от портьеры. Вон оттуда, с двери в павильон, — видите, вторая на месте, а первой нет.
Пристав крякнул.
— Стало быть, взял, что под руку попало.
— Стало быть, — согласился Морозов. — Продолжайте, Пётр Артемьевич.
Дальше пристав изложил обстоятельства, а Морозов, слушая, обошёл комнату по кругу.
Обстоятельства были такие. Ридель вчера работал допоздна — обыкновенное дело: печатал по вечерам, когда ателье закрыто. Помощник, ретушёр Осип Гроховский, ушёл в семь. Швейцар внизу запер парадное в одиннадцать и показал, что до одиннадцати к фотографу поднимались двое: дама около восьми, пробыла с четверть часа, и господин около девяти, пробыл дольше, четверть одиннадцатого спустился. Ни даму, ни господина швейцар не разглядел: «дама под вуалью, а господин в пальто, воротник поднят, шляпа».
— Ночью в доме что-нибудь слышали?
— Никак нет. Дом каменный, третий этаж, а под фотографом — портной, тот в двенадцатом часу спит.
Швейцара Морозов расспросил отдельно и подробно, потому что швейцар в этом деле был единственным человеком, видевшим обоих посетителей.
Дама пришла в восьмом часу — точнее старик сказать не мог, но помнил, что было ещё не темно. Молодая ли? Не старая. Собой? Под вуалью, но по походке молодая и «из хороших». Одета в тёмное. Вошла, спросила фотографа Риделя, поднялась. Спускалась быстро, прошла мимо, не глядя, и на улице сразу взяла извозчика — «свистнула, значит, торопилась».
Господин пришёл около девяти. Роста среднего. Пальто тёмное, воротник поднят, шляпа. Спросил не Риделя, а «господина фотографа», из чего швейцар заключил, что человек здесь впервые. Спускался в четверть одиннадцатого, шёл не спеша, у дверей остановился, закурил и вышел.
— Папиросу докурил?
— Не видал, — сказал швейцар. — На улице уж.
Морозов записал. Извозчика, увёзшего даму, следовало искать: это была работа для Дроботова, и работа посильная — Невский, восьмой час вечера, свистнула с угла.
Наутро ретушёр Гроховский отпер ателье своим ключом в девятом часу, нашёл хозяина и с криком побежал вниз.
Морозов дошёл до конца круга и остановился у стола.
Прежде того, впрочем, он прошёл и павильон, и приёмную, потому что человека убивают в одной комнате, а приходит он через все.
Павильон был большой, с покатой стеклянной крышей, с аппаратом на треноге, с рисованными задниками — балюстрада, парк, морской вид — и с той специальной мебелью, какая бывает только у фотографов: колонка, о которую опираются, кресло с высокой спинкой, скамеечка для детей. Здесь было прибрано. Аппарат стоял с надетым чехлом.