Глава 1. Чужое лицо
— Подними лицо.
Леди Виона Морн берёт меня за подбородок раньше, чем я успеваю послушаться сама, и поворачивает к окну, к свету, — так поворачивают отрез, когда ищут в переплетении скрытый изъян.
Пальцы у неё сухие и сильные, с обкусанной у большого пальца кожей: руки женщины, что сама считает в доме каждый грош. Я стою перед ней в чужом венчальном платье, том самом, что дошила этой ночью.
Платье зашнуровано туго, чужой рукой, косточки корсажа давят под рёбра на каждом вдохе, — но дышать мелко я привыкла над пяльцами, потерплю. За спиной у меня только что щёлкнул в замке ключ. В этом доме под замком держат не гостей.
Час назад меня привели сюда с платьем в руках. Привели не через чёрный ход, каким водят швею с товаром. Провели через большие сени, под руку, будто гостью. Тогда я ещё не поняла зачем. Теперь начинаю понимать, и от этого понимания холодеют пальцы.
Хозяйка держит моё лицо и разглядывает его так, как мастер разглядывает чужую работу, — придирчиво, без спешки, отмечая каждую мелочь. Потом отпускает, отступает на шаг.
— Встань рядом с ней, — говорит она кому-то за моей спиной.
Из глубокого кресла у стены поднимается девушка. Медленно, тяжело, придерживая ладонью плед у живота, хотя в комнате натоплено. Подходит и встаёт со мной плечом к плечу перед высоким зеркалом в потемневшей раме. И я наконец вижу то, что леди Виона увидела первой.
Из зеркала на меня смотрят два одинаковых лица.
Тот же овал лица, та же линия бровей. И подбородок тот же, тяжеловатый. Только у неё под глазами залегла тень, а кожа как снятое молоко, и у меня на щеках ещё держится румянец — от иглы и бессонной ночи. Дай мне её платье, её осанку, отмой мои руки от краски — и нас не различит родная мать.
Только руки. Мои жёлтые от краски пальцы лежат на белом шёлке юбки чужеродным пятном, и я убираю их в складки, чтобы самой не видеть.
— Насмотрелась? — тихо, чтобы мать не слышала, роняет девушка, проходя обратно к креслу. Голос у неё низкий и усталый, совсем не злой, каким я его ждала. — Лицо забирай, мне не жалко. Носить его тебе всё равно недолго.
Она говорит это буднично, без нажима, будто о чужой обносившейся вещи, и от этой будничности у меня немеют кончики пальцев. Она знает про нож. Знает и не жалеет — ни меня, ни себя.
Плед она держит у живота даже теперь, стоя. Это венчальное платье я скроила по её меркам и дважды выпускала в нём пояс — на два пальца, тихой рукой, пряча прибавку в боковую складку, как выпускают вдовам после родов. Тогда я не спрашивала зачем. Сейчас смотрю на плед и не спрашиваю тоже. Моё дело — стежок; чужие тайны в стежок не входят.
Иделия садится, отворачивается к стене. Разговор для неё окончен.
Леди Виона садится напротив меня, кладёт руки на колени.
— Как тебя зовут?
— Айрис, госпожа. Из красильного ряда.
— Отец есть?
— Помер по осени. Остались мать и брат.
Я отвечаю коротко и вижу, как за каждым словом у неё в голове щёлкает счёт. Больная мать — это лекарь и долг. За молодого брата надо платить подати. А заступиться некому. Она читает мою жизнь так же быстро, как я, пока шла сюда, прочла её дом: по светлым прямоугольникам на стенах, где сняли и продали картины, по портьерам, укороченным снизу суровой ниткой, чтобы перелицевать верх, где сукно ещё не выгорело. Дом Морн умирает. Тихо, чинно, не показывая виду.