Глава 1
Угли в горне долго не хотели разгораться. Сперва они темнели под свежей засыпкой, потом из-под решётки потянуло жаром, и мехи, которые я качал левой рукой, засипели ровнее. Мастерская на нижнем ярусе Бастиона в этот час пустовала: подмастерья ушли наверх ещё до полуночи, я остался один и слышал только гул литейной печи, работавшей за стеной.
Пока горн разгорался, мысли сами вернулись на поляну, где сутки назад сгорел Поводырь, так и не успев назвать хозяина.
Над телом перса я тогда вспомнил Могильщика, чьи покойники во время дуэли Сигурда со Строгановым в Москве сохраняли боевые навыки и дар — маги колдовали даже после смерти. Мёртвый Кейван в таких руках снова подчинял бы чужие разумы. Клятва сожгла его плоть, оставив кости целыми, а хватит ли их Могильщику, я не знал. Рисковать я не собирался. Бросить останки на поляне значило потенциально отдать их некроманту. Поэтому гвардейцы порубили то, что осталось от Поводыря, чтобы его не подняли целым ни при каких обстоятельствах, и мы увезли куски в Гаврилов Посад. Под утро их без остатка утилизировали в литейной.
Утром я отдал Родиону всё, что вытянул из Кейвана о Могильщике, заодно рассказав о парижском посыльном. Подбираться к нему стоило крайне осторожно: любая грубая попытка сразу показала бы герцогу, что тайна его дома раскрыта. Выслушав, Коршунов поскрёб щетину.
— Париж, Прохор Игнатич, как кошка: гладить можно, за хвост хватать нельзя. Вот я его и поглажу.
Заходить он решил издалека: сперва составить список парижских агентов и выяснить, через кого герцог ведёт дела, не доверяемые бумаге. Начнёт он с того, что вскрылось в Детройте после смерти де Понтиака, то есть с Гийома Шартье, с атташе парижского посольства и с шестерых информаторов маркиза. Кто-нибудь из их знакомых наверняка знает посыльного в лицо и по имени, и тогда к нему самому прикасаться не придётся.
Оставался диск с записью сигнала. С её помощью хозяин Кейвана выберет место для следующего Гона сам, и угадать его заранее нельзя. Значит, ловить Гон придётся в самом начале, по первым тварям, двинувшимся большой массой раньше срока. Ещё до полудня я велел воеводам Пограничья и Дитриху докладывать о таком движении в тот же час, не дожидаясь утренней сводки. Приказ приняли с воодушевлением тех, кому официально разрешили будить начальство. Таких людей в любой армии больше, чем кажется.
Угли наконец побелели. Такие ночи выпадали мне редко: ни докладов, ни звонков, ни бумаг на подпись, только горн да металл. Монотонный труд позволял привести мысли в порядок, чем мне и нравился. Оставив державу наверху, в кабинете, я рассчитывал утром найти её в том же виде, в каком бросил. Я давно заметил, что за несколько часов без присмотра государство обычно ведёт себя прилично. Неприятности начинаются, стоит отлучиться хотя бы на неделю или когда за него берутся те, кто точно знает, как лучше.
Слитки Сумеречной стали лежали на верстаке и словно мягко светились изнутри. Я взял верхний, и он потянул ладонь вниз сильнее, чем полагалось бы куску такого размера. Три тонны этой стали, вынутые когда-то из пещеры под угрюмской шахтой, где веками спал Кощей, мы с тех пор почти не тратили. Положив слиток на наковальню, я щёлкнул по нему ногтем. Звук вышел глухим и сразу умер в металле. Когда заготовка легла в горн, по её бокам поползла тёмная дымка. К вытяжке она не поднималась, а стелилась по металлу и тянулась следом за клещами, стоило мне перевернуть слиток. Так давал о себе знать остаточный след Кощея: когда рекламщики снимали на артефактную камеру мои приёмы с глефой из той же стали, записывающий кристалл трещал и сбоил, а на записи вокруг клинка проступало тёмное свечение.