Сколько себя помнила, Эвелин Форст жила в приюте близ Башни Целителей. Зимой, прячась от холода, они собирались у камина, кутаясь в тонкие одеяла. Магда, воспитательница — женщина с тронутыми сединой волосами и добрыми глазами — рассказывала о монстрах, спящих в горах, и доблестных магах из Башни Стражей. Её голос, тёплый, как ржаной хлеб, убаюкивал, пока угли не превращались в пепел.
Лето пахло мятой и детскими руками, перепачканными землёй с огорода. Томас, рыжий и веснушчатый, учил ловить лягушек у ручья. Лира, тихая как тень, плела венки из одуванчиков. А Рэм, вечно голодный, воровал яблоки из погреба, делясь добычей пополам. Иногда приходили маги из Башни, приносили угощения или дарили вещи.
Грудь сдавило от ностальгии, которой я не жила. Эти воспоминания были чужими, но моими — Эвелин хранила их, как драгоценности. Даже запах Магды — лаванда и древесная зола — будто и сейчас витал в воздухе.
— Найдёшь их, — шептала она, заплетая Эвелин косу. — Твои родители… Они наверняка тебя тоже ищут.
И Эвелин верила. Я отодвинула тарелку, внезапно осознав контраст. Её детство — лоскутное одеяло из сказок и тепла. Моё — серые стены детдома, где двадцать детей делили три расчёски. Голодные взгляды на единственную куклу. Воспитательница Маргарита Игнатьевна, пахнущая дешёвым мылом, кричавшая: «Родителям ты не нужна!». Я научилась драться за свой угол, за книгу, за лишнюю ложку каши. Поступила в университет, работала, считая каждую копейку.
Но здесь, в этом нелепом теле главной героини, я вдруг осознала: никто не ждал. Ни там, ни здесь. В мире, где я стала призраком в чужой судьбе. Солнечный зайчик плясал в пустой кружке, издевательски подмигивая. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Никто не будет скучать, — прошептала я, и эхо этих слов растворилось в гуле таверны.
Где-то за спиной звенела посуда, пахло жжёным маслом и ячменным пивом. Подавальщица с задорно вздёрнутым носом ловко огибала столы, собирая грязные кружки. Её смех — звонкий, беззаботный резанул по натянутым нервам.
— Нет. — Выдохнула я, впиваясь взглядом в трещину на столе. — Я должна вернуться. Даже если там…
Мысли споткнулись о память: пустая комната в общаге, заваленная конспектами; соседка Алёна, вечно занимающая сахар; старый ноут с треснувшим экраном… Не рай. Но свой ад.
Я вздрогнула и подняла взгляд на подавальщицу, невольно проследив, как она ставит кружки на поднос. Её руки — красные, в царапинах — напомнили мне руки Маргариты Игнатьевны.
«Не ной. Жизнь — не сказка»…
В глубине души колыхнулось неприятное, тошнотворно-липкое чувство беспомощности. Я ненавидела её. Ненавидела ситуацию, в которой оказалась. Ненавидела этот мир с его слащавой сказкой. Даже чертовых злодеев, которые по сюжету вот-вот должны были выползти из-за угла.
Зельфир.
Имя всплыло, как плевок. Главзлодей, он же преподаватель, которого казнят за управление монстрами. В книге его разоблачили слишком легко. Словно автору надоело писать, и он попросту слил персонажа.
— Стукнуть бы его по голове в тёмном уголке, да и дело с концом, — мечтательно протянула я. Рука сама-собой сжалась в кулак, будто уже чувствуя вес воображаемого камня.