Пять минут на сборы – и выступаем в ближайшую деревню! – Там молоком напоят, так что шустрей давайте, – улыбаясь, поддержала Люся. – И машину дадут… – с надеждой прошептала, в очередной раз переклеивая пластырь на ноге, серая от усталости Лиля. Через час, когда солнце как раз достигло своего невысокого северного зенита, они вышли к еще зеленому злаковому полю, рассеченному надвое хорошей проезжей дорогой, – идти стало легко, но жара ощутимо прибывала, дети еле волокли ноги. Зина сверилась с картой: – Чуть-чуть осталось. По-одтянись! Ши-ире шаг! – Так не годится, они едва идут, – приблизилась к ней утиравшая потное лицо Люся. – Здесь поле кругом, и нет никаких диверсантов. Нужна песня – поднять дух… Можно? – и, в ответ на короткий кивок: – Запевала! Давай про пуговку! Раз! Два! Ка-а-а… – …ричневая пуговка валялась на дороге, Коричневая пуговка в коричневой пыли, Но мимо по дороге Прошли босые ноги — Босые, загорелые, протопали, прошли… – неуверенно подхватило несколько голосов в разных концах растянувшегося отряда. Сначала не очень ладилась песня про бдительного Алешку, который все-таки поднял несчастную пуговку, увидел на ней нерусские буквы и заставил всех немедленно помчаться с ней на пограничную заставу; но постепенно голоса выровнялись, отстающие понемногу догоняли, присоединяясь на ходу, – и вот уже стройно, красиво и мужественно звучало под ровно синим небом над матово-зеленой, только-только заколосившейся пшеницей: – Четыре дня искали, четыре дня скакали Бойцы по всем дорогам, забыв еду и сон, В дороге повстречали чужого незнакомца, Сурово осмотрели его со всех сторон. А пуговки-то нету от левого кармана, А сшиты не по-русски короткие штаны, А в глубине кармана – патроны от нагана И карта укреплений советской стороны… После длинного молчаливого перехода, обрадованные возможностью говорить и петь во весь голос, дети радостно чеканили шаг по пыльной дороге, старательно выпевая в такт: – Вот так шпион был пойман у самой у границы: Никто на нашу землю не ступит, не пройдет! – как раз успели они ревностно, с усилием крикнуть, но последние строки: «В Алешкиной коллекции та пуговка хранится, /За маленькую пуговку ему большой почет», прозвучали уже вразнобой… Как-то разом в конце дороги, где с обширного невысокого холма, на котором находилось поле, были четко видны разбросанные будто игрушечные избы маленького села, послышался хриплый рев тяжелых моторов и показались две огромные, уродливые, угловатые темно-серые машины с белыми крестами на башнях, быстро ехавшие на них… – Танки!!! – раздался резкий Зинин крик – но растерялась она не более чем на секунду: – Все в лес!!! Вправо – и в лес через поле!!! Бего-ом!!! И лишь пропустив вперед ошалело бросившихся наутек детей и подруг, старшая вожатая сама последовала за ними, часто оглядываясь на бегу.
Часть III
Часть III Велик и милосерден дар Господень – Прямая речь – и звательный падеж. А. Маничев 1. Исход Виолетта почувствовала сильный толчок в плечи – оступилась и грузно отлетела назад, остановленная лишь белой громадой холодильника, с которого легко спланировало что-то бумажное, задев по щеке. Ее вульгарно оттолкнули с дороги, ведущей пусть к временному, но все же спасению. Оторопевшая, еще плохо соображая, она растерянно стояла посреди кабинета – а из коридора уже несся громовой, повелительный, не допускающий и мысли об ослушании голос заведующего: – Все ходячие – в подвал! Направление – по стрелкам на стенах коридора! Персонал – по местам! Лежачих – на каталки! Прерывистая сирена рвала слух, ноги ослабели? и, хотя воздух, как будто, свободно проникал в легкие, его все равно не хватало – ослабевшая женщина без толку пыталась оттянуть книзу высокий ворот бадлона… Чтобы опомниться, потребовалось несколько драгоценных секунд – и она также бросилась в ярко освещенный коридор. Первым, кого она увидела, был все тот же и взглядом по ней не скользнувший Олег Петрович, который быстро и решительно, имея лицо самое что ни на есть каменное, нес по коридору только днем привезенную из реанимации послеоперационную девушку с иссера-бледными щеками – толком не проснувшуюся, босую, в рубашке с огромными пятнами сукровицы. Пропустив его, две обезумевшие санитарки неуклюже вывезли из мужской палаты гремящую каталку с умирающим стариком. Вот на них-то заведующий обернулся на ходу: – Отставить! Спасать только молодых и небезнадежных! Увядшая Фиалка не слышала, что они отвечали, не видела их дальнейших действий – она единственная мчалась в противоположном от выхода на лестницу направлении, уже без стеснения расталкивая нерасторопных ходячих больных. С дикими глазами, вскрикивающие, причитающие, каждый со своей предельной скоростью, они тянулись к дверям, где поперек уже оказалась очередная каталка с лежачим, и некоторые несли перед собой, как драгоценность, пластиковые пакетики с розоватой жидкостью, которые нельзя было бросить: прозрачные трубки от них тянулись под кое-как запахнутые пижамы и халаты и уходили концом в брюшину! Женщина с катетером в мочевом пузыре ковыляла враскорячку, задрав подол грязной рубашки, под который убегала трубка, а трясущаяся, но не бросавшая товарища соседка по палате, одной рукой поддерживала больную, а в другой несла тугой пакет с ее же мочой… Естественная стыдливость размазалась и стерлась разом, жестокий инстинкт самосохранения мгновенно высвечивал, как бестеневая операционная лампа, всю самую сокровенную человеческую суть. Дежурная медсестра со второго поста, великолепная Белла, тоже попалась Виолетте навстречу – она неслась вдоль распахнутых палатных дверей, заломив руки и зверски толкая больных, с абсолютно бессмысленными глазами – и Виолетта вспомнила на лету, как еще буквально на той неделе красотка-Беллочка толкала в сестринской красивую речь о прошлых и будущих жизнях и мировой гармонии.