Глава 1 Узел
Криокапсула четвертого класса будит человека так, как тарифная контора выдает зарплату: неохотно, частями и с намеком, что ты еще и должен остался. Сначала она вернула мне пальцы ног, потом чувство юмора, потом все остальное, причем именно в этом порядке, и я лежал в оттаивающей изморози, шевелил пальцами и думал, что где-то в проектном бюро сидит человек, который всерьез считает четыре минуты разморозки роскошью, потому что в третьем классе она занимает две.
— С возвращением в мир живых, лейтенант. — Питбой на ремне под курткой проснулся раньше меня. — Доклад: ты спал шестьдесят два часа. Поздравляю. Это твой лучший результат за четыре года. Рекомендую впредь замораживаться перед каждой сессией.
— Сессий больше не будет. — Мой голос после заморозки звучал, как несмазанная лебедка.
— Верно. Теперь будут вахты. Разница в том, что за проспанную вахту не ставят пересдачу. Ставят прочерк в ведомости и человека на твое место.
— Ты сегодня добрая.
— Я всегда добрая. Просто у моей доброты техническое исполнение.
Люк капсулы отошел с шипением, и в лицо мне ударил воздух грузового узла Крестовина, о котором стоит сказать отдельно, потому что воздух, это первое, что узел сообщает о себе, и сообщает честно. Пахло горячей смазкой, озоном от контакторов, концентратной лапшой из автоматов и еще тысячей рейсов, которые прошли здесь до меня и оставили каждый по молекуле. Академия пахла чистотой и порядком. Узел пах работой. Я вдохнул поглубже и решил, что жить можно.
Вокруг из капсул выбирались мои попутчики: работяги с вахты разминали шеи с хрустом, от которого вздрагивала переборка, женщина с баулами пересчитывала баулы, семья с ребенком выясняла, кто кого будил. Ребенок, кстати, выспался лучше всех и теперь смотрел на мир с тем свежим недоверием, с каким приемщик смотрит на слишком чистый лом. Парень с гитарой проверял, не отморозила ли гитара чего-нибудь важного. Гитара пережила рейс лучше хозяина.
— Мири, время. — Я вытянул из ячейки ящик Гейра. Ящик был при мне, как положено по описи: три ручки, две из них моя работа, на дне пустая жестянка из-под талонов, сверху Дедов сверток, так и не развязанный: шестьдесят два часа в изморози есть не просят. Дом в багажном исполнении.
— Узловое время семь сорок утра. — Пауза. — И раз уж ты спросил время, а не «где завтрак», докладываю то, что ты хочешь узнать на самом деле: явка на борт по контракту, десять ноль-ноль. У тебя два часа двадцать минут.
— Полно времени.
— Роджер. Рейс опоздал на девять часов. Мы должны были прийти вчера вечером. Два часа двадцать, это все, что осталось от твоего запаса в сутки, который ты заложил, потому что «целинское правило: приходи раньше». Я цитирую.
Я замер с ящиком в руке.
— А причал?
— Девять-Г. Грузовой сектор. По схеме узла, от пассажирского терминала сорок минут пешком. По моему анализу схемы узла, схема узла врет.
Вот теперь я проснулся окончательно. Заморозка так не умеет, как умеет фраза «ты опаздываешь на первую в жизни работу».
Пассажирский терминал Крестовины встретил меня табло, очередями и гравитацией в ноль девяносто два от стандарта, отчего первые шаги выходили немного торжественными, как у жениха. Табло было тарифное, во всю стену, и листало цены с достоинством меню в ресторане, где все дорого и все невкусно: переход в зону два, полтора кредита; багажная тележка, кредит в час; душ, два кредита; душ с горячей водой, четыре. Отдельной строкой шла «аренда спального места, шесть кредитов за шесть часов», и я мысленно поаплодировал человеку, который назначил цену сну. У меня в кармане лежало три кредита, вся моя наличность после билета, так что узел мог предлагать что угодно: я был неплатежеспособен, как выражалась Мири, когда хотела сказать «нищий», но вежливо.