Один из офицеров департамента поднял голову.
— Вы следили за работой комиссии?
— Разумеется, — сказал я. — Вы находитесь на моём корабле, в окружении моих людей, и я командующий. Если бы я за вами не следил, меня следовало бы судить за это отдельно.
Вяземский едва заметно усмехнулся.
— Продолжайте.
Я написал последнее число.
38 %.
— Склады крепости Тарнис на сегодняшний день, — сказал я. — Через шесть недель будет ноль. Четыре тысячи человек, из них около шестисот гражданских специалистов и семейных.
Я положил мел.
— Илья Борисович. Через шесть недель крепость, которую империя не смогла взять двумя штурмами и четырьмя с половиной тысячами жизней, сдастся сама. Или начнёт есть переборки — что, впрочем, тоже вариант, и я его допускаю.
Тишина.
— Всё? — спросил Вяземский.
— Нет, — сказал я. — Главное я ещё не сказал.
Я взял тряпку и стёр доску.
Всю, целиком, включая четыре тысячи двести.
— Всё, что я сейчас написал, не имеет никакого отношения к делу, — сказал я.
Секретарь перестал писать.
— Господин мичман? — сказал Вяземский.
— Илья Борисович, вы сами это сказали шесть дней назад в моей каюте. Успех — не оправдание. Если бы успех оправдывал нарушение приказа, у нас каждый второй командир воевал бы как хочет. Вы правы. Я это признаю.
Я сел обратно на стул.
— Поэтому я не собираюсь торговаться цифрами. Я нарушил приказ. Я готов отвечать. Единственное, о чём я прошу, — чтобы отвечал я один.
Он допрашивал меня ещё три часа.
Дотошно, по пунктам, без единого нажима и без единой поблажки. Кто отдал приказ красить транспорт. Кто конкретно принял решение отпустить пленных. Кто утвердил постановку минного поля.
На каждый вопрос я отвечал одно и то же.
— Я.
— Мичман, — сказал Вяземский на исходе третьего часа. — Вы командовали соединением из тринадцати вымпелов и двухсот сорока человек. Вы физически не могли принимать все решения лично.
— Мог, — сказал я. — Я тщательно следил, чтобы мог.
Вяземский отложил лист.
— Знаете, что меня в вас раздражает? — сказал он неожиданно. — Не наглость. Наглых я видел много. Меня раздражает, что вы всё продумали заранее. Вы готовили себе процесс с первого дня.
— Со второго, — сказал я. — В первый день я был занят.
Перерыв объявили в четыре.
Я вышел в коридор и наткнулся на Дурова. Он стоял у переборки с таким лицом, будто ждал приговора себе.
— Ефим Палыч.
— Ваше благородие. — Он шагнул ко мне. — Разрешите обратиться. Он спрашивал про минное поле?
— Спрашивал.
— И что вы сказали?
— Что решение принял я.
Дуров побагровел.
— Ваше благородие, я лично проводил постановку. Я подписывал схему. У него моя подпись!
— Знаю, — сказал я. — Поэтому я и сказал, что приказ отдал я. Схему подписал исполнитель, приказ отдал командующий. Это разные статьи, Ефим Палыч, и разные сроки.
— Я просил занести меня в журнал!
— Я занёс. — Я посмотрел на него. — Ефим Палыч, я занёс вас в журнал как офицера, осведомлённого о характере операции и поддерживавшего её. Это делает вам честь. Это не делает вас виновным в отдаче приказа, потому что приказа вы не отдавали.