Глава 1
Первое, что майор Ковалёв принял от своего полка, была печать.
Она лежала в жестяной коробке из-под монпансье, завёрнутая в вощёную бумагу, — латунная, круглая, на точёной деревянной ручке, ещё пахнущей лаком. Ковалёв взвесил её на ладони. За двадцать месяцев войны ему случалось держать в руках вещи и потяжелее, но полк целиком он держал впервые, и весил полк граммов сто пятьдесят.
Было это четвёртого марта сорок третьего года, в штабном бараке Татищевского лагеря, в сорока километрах от Саратова. Бараки здесь были из горбыля, и Сычёв, оглядев их по приезде, оценил не как жильё, а в погонных метрах: прошлым летом, в степи за Доном, он отдал бы за такое богатство полдивизиона.
Сдавал полк капитан из отдела формирования артиллерии округа — худой, простуженный, с планшетом, распухшим так, будто в нём лежало ещё несколько таких же полков. Сдавал по описи, и опись уместилась на половине листа:
«Печать гербовая — одна. Штамп угловой — один. Штат — один экземпляр. Директива о формировании — копия, одна. Знамя — одно, в чехле, опечатанное; до вручения хранить при штабе. Личный состав — согласно прилагаемому списку. Материальная часть — не поступала».
Последнюю строчку Ковалёв прочитал дважды. «Не поступала» было написано тем же ровным писарским почерком, что и всё остальное, — без нажима и без извинения, так, как пишут погоду.
— Подпишите, товарищ майор. Здесь и здесь.
Ковалёв подписал. Подпись вышла круглая, старательная, с наклоном влево.
Этой рукой за двадцать месяцев он подписал столько ведомостей, что давно перестал считать её чужой. Но расписывался он ею до сих пор в получении того, что можно потрогать: взвода, батареи, дивизиона — людей и железа. Сегодня он впервые расписался в получении того, чего не было.
— Матчасть будет, — сказал капитан. — Горький даёт.
— Когда?
— Будет, — повторил капитан, и Ковалёв узнал интонацию. Так в июле сорок первого начбой пятьсот двенадцатого стрелкового обещал снаряды. Начбой, по словам Сычёва, был добрый и обещал всем.
Капитан уехал на станцию: в Аткарске у него стоял ещё один полк, в Ртищеве два, и ни в одном, надо полагать, тоже ничего не поступало.
Сычёв всё это время стоял у двери и считал. Когда старшина считал, губы у него шевелились сами собой, беззвучно, как у человека, читающего про себя молитву. Над приёмкой ЗиС-3 в Дорохове они шевелились четыре часа подряд. Сейчас шевельнулись раза три и остановились.
— Принимать нечего, товарищ майор, — сказал он, когда за капитаном закрылась дверь. — Это я вам как хозяин говорю. Расписаться — можно. А принять — нечего.
— Знамя, — сказал Ковалёв.
Сычёв посмотрел в угол, где стоял фанерный ящик, опечатанный сургучом в трёх местах.
— Знамя — да, — согласился он, достал тетрадь и записал. Подумал и приписал ещё одно слово. Ковалёв разглядел через плечо: «новое». Точно так же старшина записывал сапоги.
К вечеру у ящика стоял часовой.
Полк, у которого не было ни одного ствола, ни одной лошади и ни одной полевой кухни, в первый же вечер выставил пост номер один, потому что знамя без часового бывает только у разбитой части, а разбитой частью полк стать ещё не успел. Часовым пошёл рядовой Гуляев — тот самый, что в августе под Сталинградом спрашивал, где тут побриться, и которому покойный Гуськов объяснил, что бритва у старшины одна на дивизион и выдаётся под запись. Гуляев стоял у фанерного ящика с карабином, по всей форме, и лицо у него было такое, будто ему доверили не ящик, а полк целиком.