Небо над головой не имело никаких четких границ. Вместо привычного голубого или темно-синего, грозового, небосвода, надо мной раскинулась переливчатая дымка самых разнообразных оттенков — от бледно-голубого до глубокого индиго, а местами их пронзали серебристые и золотистые нити, будто кто-то пытался пришить ими разноцветные обрывки, заневолив их на одном и том же месте, чтобы не расползались и не портили картину, изначально задуманную неведомым создателем.
Небо не было статичным. Да, в моем мире его тоже нельзя назвать полностью статичным, хотя бы благодаря облакам, но по сравнению с тем, что творилось тут, это был детский лепет пополам с манной кашей. Цветные пятна перетекали друг в друга, будто десяток разных амеб боролся за выживание, пытался поглотить конкурента, а в этот момент сбоку уже подкрадывался новый соперник. И иногда, когда амебы слабели настолько, что истончались до прозрачного, сквозь них начинали проглядывать слабые тусклые звезды.
И это при том, что вокруг было светло, как днем… Ну, может и не прямо как днем, но точно не как ночью!
Хотя, если учесть, что это совершенно другой мир, тут вообще может не быть ни того, ни другого, а просто вечные недосумерки, как сейчас. Как будто просто сильно пасмурная погода, вот только никаких туч на небе не наблюдалось и в помине.
Я опустил взгляд и осмотрел поверхность, на которой стоял. Под ногами, сколько глаз видел, простиралось плоское плато из темного, почти черного, камня, гладкого, как стекло, настолько, что я буквально видел в нем свое отражение. В его толщине пульсировало слабое голубое сияние, будто где-то внутри билось огромное живое сердце этой планеты, на которую меня привел разлом класса «носорог» и по которой до меня не ступала нога ни одного человека.
Я присел и приложил ладонь к камню. Я ожидал, что неведомая пульсация как-то даст о себе знать, толкнется в ладонь уже привычным мановым потоком, но нет. То ли этот процесс не имел ничего общего с магией, то ли моя магическая слабость после ритуала распространяется и на это тоже. В любом случае, единственное, что я почувствовал — это то, что камень холодный, и ничего кроме.
Все вокруг меня буквально кричало о том, что этот мир так же далеко от моего, насколько например я далек от тихоходки, что строением, что размерами. Даже тот мир, в котором я оказался после взрыва гранаты под грудью, мир, который я уже привык считать «своим», имел намного больше общего с реально «моим» миром, в котором я родился и прожил всю свою первую жизнь.
А здесь же даже воздух был другой. Я все еще мог им дышать, причем свободно, не чувствуя, что мне не хватает кислорода, но сказать, что это приятно — значило бы соврать. Воздух тут был густым, намного более влажным, чем тот, которым я привык дышать на Земле. Конечно, и там тоже был влажный воздух — например, в густых джунглях Амазонки, а особенно возле самой реки, но у него не было этого четкого металлического привкуса, будто помимо газов в здешней атмосфере каким-то невероятным образом затесались и частичка металлов, и сейчас они окисляются на моем языке, неся с собой этот вкус.