Глава 1
Пока снег не завалил усадьбу окончательно, мы работали — каждый день, с утра до темноты, торопясь успеть до настоящих холодов. Я просыпалась затемно, когда за окном ещё стояла серая мгла, густая и вязкая, как остывший кисель, и первое, что слышала, — это скрип половиц в сенях: кто-то уже встал, кто-то уже вышел, кто-то уже начал день. Этот скрип был для меня как колокол — не тревожный, а зовущий, напоминающий, что я не одна, что нас много, что дом дышит и движется вокруг меня, и от этого становилось тепло под одеялом, и хотелось встать, и хотелось быть частью этого движения. Дом жил своей жизнью, и эта жизнь была плотной, тёплой, наполненной звуками и запахами — до того плотной, что её можно было потрогать, вдохнуть, укутаться в неё, как в шаль.
Пахло дымом из печи — горьковатым, смолистым, с той особенной ноткой, которая бывает только у берёзовых дров, — хлебом, ещё горячим, с хрустящей коркой, который Астрид вынимала из печи и ставила на стол, присыпав мукой; молоком, парным, сладким, с запахом сена и коровьего тепла; травами Ирмы, которые она сушила под потолком — мятой, чабрецом, полынью, ромашкой, — и их аромат смешивался с дымом и хлебом, создавая что-то целительное, успокаивающее, что проникало в грудь и оставалось там; и яблоками — они лежали в ящиках в кладовой и в холодной, и их запах, сладкий и свежий, чуть кисловатый, как первое дыхание осени, пропитал весь дом, все стены, всю одежду, так что даже во сне я чувствовала его и улыбалась — улыбалась чему-то, чего не могла назвать, но что жило во мне как тихая, глубокая радость.
Дороги ещё держались — разбитые, грязные, но держались, и ярмарка в Вельдене шла каждую неделю, и мы возили туда всё, что могли, всё, что было сделано нашими руками, выращено нашей землёй, спасено нашим трудом. Варенье — в банках, залитых воском, чтобы не просочился воздух, чтобы сохранился вкус лета, густое, тёмное, вишнёвое и яблочное, и я знала, что каждая банка — это часы, проведённые у плиты, это руки, обожжённые паром, это терпение и любовь. Уксус — в бутылях, обёрнутых соломой, золотистый, прозрачный, с острым запахом, от которого щипало в носу. Пироги — горячие, укутанные в чистые холстины, ещё дышащие печью, с капустой, с яблоками, с мясом, и я знала, что по дороге они остынут, но всё равно будут пахнуть домом, и это было важно. Шарлотки — те самые, которые я пекла вместе с Астрид и Сигрид, по рецепту из другого мира, из моей прежней жизни, которую я уже почти не помнила — лица, голоса, улицы, — но вкус которой жил в моих руках, в моих пальцах, в том, как я замешивала тесто, как укладывала яблоки, как посыпала корицей, и иногда, когда я делала это, что-то сжималось в груди, и я не знала — от радости или от тоски. Яблоки — в мешках, переложенные соломой, крупные, жёлто-розовые, тяжёлые, с гладкой кожурой, которая блестела на солнце, и я перебирала их перед дорогой, откладывая каждое повреждённое, каждое с пятнышком, потому что на ярмарке всё должно было быть безупречно. Обратно везли муку — мешки тяжёлые, пыльные, с запахом зерна и мельницы; сахар — колотый, в бумажных пакетах, который мы берегли как сокровище; соль — крупную, серую, в холщовых мешках; масло — в бочонках, топлёное, с плотным, сытным запахом; ткань — шерстяную, льняную, разного цвета, которую Марта выбирала с особым вниманием, щупая каждую штуку; нитки, иглы, воск — всё, что было нужно, чтобы пережить зиму.