Глава 1
Шли третьи сутки, и я заново знакомился с собственным взводом.
Оборона делает из людей домоседов. За год у каждого завелось хозяйство, привычки и любимое место, а на марше выяснилось, что всё это надо нести. Первые полдня взвод шёл с лицами людей, которых выселили. К вечеру втянулись. К утру вторых суток начали смотреть по сторонам, а по сторонам было на что: дорога шла на запад, и по ней, кроме нас, двигалось столько всего, что Шилов первые часы просто крутил головой, как на ярмарке, прикидывая, где тут что плохо лежит. Плохо не лежало ничего — всё шло, ехало и везлось в одну сторону, и это было непривычно после годового стояния.
Телега наша двигалась в середине колонны и выглядела солиднее иного штаба. Внизу — станки в гнёздах, ленты в ящиках, кинофонд в трёх коробках, увязанных отдельно, как приданое. Поверх — будка. На будке ехала корзина, из корзины торчал гусь и обозревал колонну с высоты своего положения, которое он считал командным. Обгоняющих он облаивал первым, до Абонента, и делал это с таким казённым напором, что конная батарея, обходившая нас на вторые сутки, взяла левее без команды.
Абонент шла без поводка, своим порядком. На марше она держалась у заднего колеса, а на привалах обходила колонну по периметру, от головы до кухни, и ложилась у телеги, сдав маршрут. Пехота из чужих рот сначала пыталась её подкармливать, потом бросила: еду у чужих она не брала, а смотрела при этом так, что человек начинал беспокоиться, всё ли у него в порядке по документам.
Калужский ехал на телеге, при палке и при трубе, и вёл наблюдение за воздухом — так это называлось в приказе, который я сам и отдал. На деле он наблюдал за всем: за воздухом, за дорогой, за колонной и за тем, как Машка идёт. Про Машку он к концу первых суток доложил, что левая задняя подкова ей не нравится, и на привале Гринюк подкову перебил. Машка приняла работу молча, а Гринюк сообщил ей, что не за что.
Встречных почти не было — какие встречные, когда всё в одну сторону, — но попутных хватало, и реагировали попутные одинаково. Сначала на гуся. Потом на будку. Потом на деревянную лошадку, привязанную к передку. К хвосту нашей колонны у людей делались лица, как в зоосаду, и кто-нибудь обязательно спрашивал, что везём.
— Хозяйство, — отвечал Шилов со значением.
На вторые сутки нас обогнала эмка, сбавила ход и поехала рядом. Из окна долго смотрел майор с общевойсковыми петлицами — смотрел на корзину, и по лицу было видно, как в нём борются служба и здравый смысл.
— Это что за птица?
— Птица при части, товарищ майор, — доложил я, не сбавляя шага.
— В каком качестве?
— В сторожевом.
Гусь подтвердил. Голос у него был поставлен на год окопной службы, и в открытое окно эмки вошло всё, что он думал про проверяющих. Майор поднял стекло. Служба в нём ещё поборолась немного со здравым смыслом, но время у майора, видать, было дороже, и эмка ушла вперёд, в пыль.
— Строгий, — оценил Шилов.
— Занятой, — поправил я. — Строгий бы остановился.
Пыль была отдельной статьёй марша. Июль стоял сухой, дорога была разбита в пудру, и к полудню колонна шла в собственном облаке. Я вспомнил, как нас учили — там, в другой жизни: дистанция, вода мелкими глотками, портянки перематывать на большом привале, не когда натёр, а до. Здесь эту науку знали и без меня, только называли по-другому и относились к ней, как к погоде. Единственное, что я добавил от себя, — порядок с флягами: пили по команде, всей колонной, а не каждый когда вспомнит. Клюев спросил зачем.