— Доброе утро, — сказала я ей. И не почувствовала себя сумасшедшей. Потому что говорить с картиной — это не безумие. Это разговор с той, кто понимает тебя лучше, чем большинство живых.
Я успела сделать немногое — только прошлась ватным тампоном по правому плечу, где верхний слой был особенно плотным, — когда в дверь постучали. Ровно в десять. Минута в минуту.
Я открыла. На пороге стоял мужчина. Я сразу отметила, что он не такой, как Кирилл. Кирилл входил в помещение как хозяин — громко, широко, заполняя собой всё пространство, — а этот стоял тихо. Ждал. Смотрел с любопытством. Не заполнял собой пространство, а просто был.
Ему было около сорока — может, чуть меньше, — и он был из тех мужчин, которых не замечаешь в толпе, но запоминаешь, если увидел один раз. Не красавец. Не модель. Но что-то в нём было — в том, как он держал руки, как смотрел, как молчал, — от чего я вдруг вспомнила, что я женщина. Не «жена Кирилла». Не «реставратор». Не «та, которая сглаживает». А просто женщина, на которую смотрят.
— Артём, — сказал он, опустив отчество. — Я звонил.
— Вера, — сказала я. — Проходите.
Он вошёл. Осторожно… Как обычно входят в церковь или в чужой дом, где не хотят ничего сдвинуть с места. Он нёс картину — большую, завёрнутую в плотную ткань и стянутую ремнями, — и держал её так, как держат не вещь, а что-то живое. Нежно и бережно.
Я это отметила. Я всегда отмечаю, как человек держит картину. По этому можно сказать о нём больше, чем по словам.
Глава 3.1
— Куда? — спросил он.
— Вон там, — я показала на пустой мольберт у окна. — Ставьте. Осторожно.
Он поставил. Медленно и аккуратно. Потом расстегнул ремни, снял ткань — и я увидела картину.
Ещё одна женщина. Везёт мне на них!… Молодая. Тёмные волосы. Прямое, спокойное лицо. Но что-то было с ней не так — я поняла это сразу, ещё до того, как подошла поближе. Слишком гладкое лицо. Слишком ровные мазки. Слишком правильные черты. Как будто кто-то очень старался сделать красиво — и перестарался. Убил живое.
Я подошла и наклонилась. Посмотрела на кракелюры — сеть трещинок на поверхности. Они были неравномерными. Гуще — на фоне. Реже — на лице. А это значило только одно: лицо переписывали. Позже. Другим составом. Другой рукой.
— Вы правы, — сказала я. — Под верхним слоем что-то есть.
Он промолчал и это показалось мне удивительным.
Я обернулась. Мужчина смотрел не на картину, он смотрел на меня – вернее на то, как я смотрю на картину. И в этом взгляде не было ни любопытства, ни оценки, ни того, как обычно смотрят на женщину, — было что-то другое. Узнавание.
— Откуда вы знаете? — спросил он.
— Я вижу, — сказала я. — По кракелюрам. По мазкам. По натяжению холста. Лицо переписали. Скорее всего, в конце девятнадцатого. Тогда была мода на гладкие, «салонные» лица. Вот эту женщину и переделали. Сделали удобной.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Это моя прапрабабушка. Портрет висел в доме у бабушки. Она говорила: «Тут что-то не так, но я не знаю, что». Я вырос с этой картиной. И всегда чувствовал то же самое. Что под этим лицом — другое. Настоящее.