— И где сейчас её телефон? — ухватился я за главное.
Сёстры синхронно пожали плечами. Ясно. Не знают.
— Хорошо. Давайте подведём итог, — я попытался вернуть разговор в исходную точку. — Кто её парень, вы не знаете. Вернее, даже не уверены, существует ли он в природе?
— Да она ни с кем не встречается. Мы бы точно знали, — тоном опытного взрослого, объясняющего ребёнку прописные истины, ответила успокоившаяся Рита. — Даже если бы она сама промолчала, он бы её хотя бы раз проводил до дома. Мы бы всё увидели.
— Понял, учту. С матерью ругались, телефона нет. Скажите, а у вас самих нет никаких мыслей? Из-за чего она могла вот так внезапно уснуть?
Они снова поникли, опустив худенькие плечи. Переглянулись. Милана медленно покачала головой.
— Если бы мы знали, сразу бы сказали. А так получается, что мы вообще ничего полезного не знаем… — голос её дрогнул. — Почему в этой дурацкой школе не учат, как жить, если твою мать сначала похищают, а после возвращения она бродит по дому призраком, и пустыми глазами таращится в окна? Почему не объясняют, как Двоедушнику выживать среди людей и всё время держать рот на замке? Что делать, если родная сестра засыпает, как в старой сказке, а вокруг не сказочное царство, а обычный посёлок Колдухин? Трудно быть просто девочкой, когда ты не просто…
Милана выдала эту длинную, пропитанную горькой тоской тираду на одном дыхании. Выплеснула переживания, которыми ей, скорее всего, не с кем было поделиться. Мать от подобного отмахивалась, а обычным сверстникам не расскажешь, нарушишь Маскарад. Для детей этот непреложный закон был непомерно тяжёлой ношей. Им приходилось ой как трудно.
— Мы, Милана и Рита, Двоедушники. У нас две души, а значит, и жить в два раза труднее, — мягко произнёс я, стараясь вложить в голос максимум поддержки. — Ладно. Когда мать проснётся, не врите ей, что меня не было. Так прямо и скажите, заходил, мол, проведывал. Договорились?
Они проводили меня к выходу сквозь погружённый в полумрак дом. Свет был везде погашен, что придавало ему мрачную, недобрую таинственность.
* * *
Обычно, закончив разносить почту, я переключался на личные дела или проблемы посёлка и на работу больше не заезжал. Но сегодня сделал исключение.
— Мария Антоновна, как тут обстановка? — бодро спросил я, переступая порог отделения. Взгляд по привычке скользнул по стене и упёрся в календарь. Сейчас вместо выцветшего календаря за две тысячи девятнадцатый год там висел свежий, актуальный на две тысячи двадцать шестой. Тот самый, который я купил в Питере, в Эрмитажной сувенирной лавке. Мы с бабой Машей повесили его во время недавнего ремонта. Интересно, сколько он провисит?
— Обстановка? — она вскинула голову, и я тут же заметил, что глаза у неё покраснели и припухли от слёз. — Да ничего… Кто-то получает заказные, кто-то отправляет. Мальцы вот заходили, марок купили. А что?
Я молча подошёл ближе и присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.
— Мария Антоновна, а чего это Вы такая грустная и заплаканная?
Она суетливо отмахнулась, отводя взгляд: