Глава 1 (86)
Осенью пятнадцатого года Москва наполнилась людьми, которых никто не считал.
Морозов помнил это лето по газетам и по бумагам.
В мае немцы прорвали фронт под Горлице. В июне оставили Перемышль, в июле — Варшаву, в августе — Ковно, Брест и Вильно. К сентябрю линия фронта отошла на пятьсот вёрст к востоку, и в тылу у неё осталось то, что после назвали великим отступлением, а тогда не называли никак.
Он знал заранее, что так будет.
Он знал это с четырнадцатого года, помнил приблизительные сроки и не мог сделать ничего.
И всё-таки, когда это началось, оказалось, что знание не помогает вовсе: он читал в газетах об оставлении городов, названия которых помнил по школьному курсу другого века, и обнаруживал, что от этого не легче, а тяжелее.
Потому что в курсе не было беженцев.
Их называли беженцами, и это слово вошло в русский язык в том году: до августа четырнадцатого его почти не употребляли, а к сентябрю пятнадцатого оно стояло в газетных заголовках каждый день.
Их было, по разным подсчётам, от двух до четырёх миллионов.
Летом, при отступлении, с занимаемых губерний снималось всё: не только те, кто уходил сам, но и те, кого выселяли — по распоряжению военных властей, полосой в двадцать вёрст, со скотом и без скота, с имуществом и без него.
Их гнали на восток по трактам и по железным дорогам.
К осени эти люди дошли до Москвы.
Морозов видел их каждый день.
На Брестском и на Александровском вокзалах стояли эшелоны — теплушки, из которых выгружали людей партиями по четыреста и по шестьсот человек. При вокзалах развернули питательные пункты. В городе открылись беженские общежития: в манеже, в цирке, в двух театрах, в десятке школ.
По улицам ходили люди с мешками и с детьми, спрашивая дорогу к комитету.
Комитетов было несколько: городской, земский, «Татьянинский», национальные — польский, латышский, литовский, еврейский.
Все они вели свои списки, и списки эти не сходились между собой.
Морозов разобрался в этом за первую же неделю и разобрался с профессиональным изумлением.
Один и тот же человек, прибывший в Москву в августе, мог быть записан четыре раза: на питательном пункте при вокзале, в общежитии, в комитете своей народности и в городском комитете при выдаче пособия.
И мог быть не записан ни разу — если прошёл мимо всех четырёх.
Свести эти списки воедино не пробовал никто, и не оттого, что не догадались, а оттого, что для этого потребовалось бы человек тридцать переписчиков, которых не было.
Он ходил среди них по службе — отделение с сентября захлебнулось делами, и половина этих дел была беженская.
Кражи в общежитиях. Драки. Пропажа выданных вещей. Подложные удостоверения на пособие — их за осень появилось столько, что Бекетов завёл отдельное производство.
И — дела, которых прежде в Москве не бывало вовсе: о торговле местами.
Беженцу, приехавшему в Москву, полагалось пособие: сперва по двадцать копеек в день на душу, после по тридцати. Пособие выдавалось по спискам, и в списки надо было попасть.
К октябрю в городе завёлся промысел: за три рубля человека вписывали в список раньше очереди, за десять — приписывали к семье лишние души.