На участке акционерной компании оказалась золотоносная жила. Альрауна приносила богатства, но она же несла смерть. Вдруг пришла ему мысль, от которой он вздрогнул: а что, если?.. Он снял повязку и еще раз осмотрел рану. Да, пуля прошла над самым сердцем. Если он спасся, то лишь благодаря маленькому повороту, когда указывал ей на белку. Иначе… Но нет, умирать он еще не хотел. Хотя бы ради матери. Или даже и так – ради самого себя. Так много лет он учился жить. Теперь наконец он овладел этим великим искусством, и оно давало ему больше, чем тысячам других людей. Полной жизнью живет он теперь – и берет от земли все радости, какие только можно. И в таком-то расцвете – умереть? «Судьба бережет меня, – думал Франк, – бережет и предупреждает. Это важнее, чем ироничные полунамеки Манассе, чем все его сравнения меня с мухой, ее – с пауком… Но, как ни крути, надо спасаться, пока не поздно». Он вытащил из-за шкафа чемодан и начал укладываться. Как заканчивал Яков тен Бринкен, обращаясь к нему, свою последнюю страницу? «Испытай свою удачу. Даже жалко, что меня уже не будет, когда наступит твой черед, – ох, и посмотрел бы я на тебя». Франк покачал головой. На этот раз он не доставит удовольствия любезному дяде Якову. Он собрал ботинки, принялся за белье – отложил сорочку и костюм, отобранные в качестве дорожных. Оглядываясь, что остается еще уложить, Франк заметил свое голубое кимоно, перекинутое через стул. Подойдя, он внимательно осмотрел проделанную в ткани пулей прореху. «Надо оставить, – подумал он. – На память Альрауне. Пусть она присовокупит его к другим своим трофеям». Вдруг он услышал позади себя вздох и обернулся. Посреди комнаты стояла Альрауна в тонком шелковом пеньюаре и смотрела на него широко открытыми глазами. – Ты укладываешься, – сказала она, – ты уезжаешь?.. Я так и думала. Что-то сдавило ему горло. Он ответил не сразу. – Да, – сказал он наконец, – я еду. Она ничего не сказала и молча опустилась в кресло. Ему оставалось только уложить мелкие вещи со стола.
– Ну вот, теперь я совершенно готов, – произнес он, стараясь придать голосу как можно больше твердости. И, подойдя к ней, подал руку. Она не протянула свою руку в ответ, даже не пошевелилась и, сидя со стиснутыми губами, упорно молчала. Только глаза ее умоляли: не уезжай, не покидай меня, останься со мной. – Альрауна, – пробормотал он голосом, полным не то просьбы, не то упрека. Но девушка продолжала гипнотизировать его своим взглядом. Франк чувствовал, что воля его тает. И, сделав над собою усилие, отвернулся, чтобы не видеть ее. Но в ту же минуту раскрылись ее уста. – Не уезжай, – произнесла она с мольбою, – останься! – Нет! – закричал он. – Не хочу. Ты погубишь меня так же, как и других! Он подошел к столу, взял два куска ваты и заткнул себе уши. – Теперь можешь говорить что тебе угодно, – заявил он, – я тебя не слушаю, я тебя не вижу. Я должен уехать, и ты это знаешь, поэтому не удерживай меня. «Не слышишь и не видишь, – подумала Альрауна, – но ты не потерял способности еще чувствовать ». Она подошла к нему и слегка коснулась руками его лица. Он внимал ее касаниям, дрожи в ее пальцах, передававшей на тайном языке плоти: останься со мной, не покидай меня! Как сладко было прикосновение этой маленькой ручки. «Вот, вот, сейчас вырвусь, еще только одну секунду». Он закрыл глаза и затаил дыхание. «Одну только секунду… » Но в эту минуту она обхватила его шею и горячее дыхание коснулось его лица. «Как странно, – подумал он. – Ее нервы говорят, а мои – понимают этот язык». Тихо, чуть слышно она вытащила из его ушей вату и стала нашептывать страстные и ласковые слова, бесконечный журчащий ручеек посулов и восхвалений. В какой-то миг он понял, что не разбирает отдельных слов – ухватывает лишь смысл в общем. И смысл тот был яснее некуда. Она уже не умоляла его остаться, а триумфаторски нашептывала: «Как хорошо, что ты остаешься». Его веки все еще были опущены. Он все еще слышал лишь неясный шепот девушки, чувствовал кончики пальцев, исследовавшие легонько его грудь и чело. Она не тянула его, не настаивала ни на чем – и все же он чувствовал ее властный импульс, внушавший всем его нервам вернуться к кровати, опрокинуться на нее. Медленно, медленно давил импульс на него, опускал вниз… Альрауна вдруг вскочила. Франк открыл глаза и увидел, как она бежит к двери – и запирает ее, а потом еще и плотно задергивает гардины окна. Тихо разлился по всей комнате тусклый сумрак. Франк хотел подняться, встать. Но Альрауна вернулась прежде, чем он пошевелился. Она сбросила с себя черный халат, подошла к нему. Вновь закрыла ему веки пальчиками, прижала свои губы к его губам. Он почувствовал в своих ладонях ее маленькую грудь; ощутил прикосновения пальцев ее ног, игравших с плотью его икр. Ее локоны нежно касались его щек… И он перестал сопротивляться. – Ведь ты не едешь, нет? Она прекрасно знала ответ сама, но хотела услышать нужные слова от него. – Да, – тихо сказал он, – не еду. В ответ на него посыпались поцелуи. Они все лились и лились, как майский ливень.