До Нойхофа меня везли на ротной повозке вместе с Паулем и солдатом с ушибленной ногой. Я собирался идти пешком и даже прошёл немного по дороге. Маттео догнал меня и сказал, что если я упаду в канаву, вытаскивать меня будет некому: все устали.
Нойхоф оказался несколькими дворами среди полей. Рота жила в домах, сараях и шалашах между ними, и все знали, куда идти, кроме меня. Маттео работал в светлой комнате с отдельной дверью во двор. Там пахло уксусом и сушёной травой, стол был выскоблен добела. Пауля он уложил на лавку у стены, ощупал ему распухшую ногу, которую в воде чем-то прижало, укрыл двумя плащами и только потом взялся за меня.
— Голову держите прямо. Тошнит? Перед глазами двоится? Сколько пальцев?
— Три. Не тошнит.
— Пальцами правой пошевелите. Больно? Где больно? Здесь? А здесь?
— Везде.
— Везде — это хорошо. — Маттео надавил большим пальцем мне под ключицу, и я зашипел. — Хуже, когда в одном месте. Кость цела. Ушиб. Ссадину на голове промою, будет щипать.
Щипало. Он промыл ссадину над правым виском чем-то едким. Пальцы у него были быстрые и сухие. Старую выемку на верхнем краю моего левого уха он обошёл, не задерживаясь. Этой выемки я не помнил. Ухо, видимо, помнило.
— Руку на перевязь. Тяжёлого не поднимать. Вина не пить. На коня не садиться, пока голова кружится. — Он затянул узел перевязи у меня на шее. — А вечером вы мне расскажете, что делали с Зандером. Я такого не видел, а я много чего видел.
— Расскажу, — сказал я. — Если сам пойму.
Вошёл сержант с ранцем. Пауль на лавке открыл глаза и потянулся к ранцу.
— Лежи, — сказал сержант. — Твои чулки. Никто не тронул.
Он положил ранец Паулю в ноги и повернулся ко мне.
— Спасибо, сержант, — сказал я.
Он ответил не сразу. Постоял, разглядывая меня так внимательно, что мне стало неуютно в чужой рубахе.
— Сержант, — повторил он. — С утра я у вас был Беккер.
Маттео за моей спиной перестал звенеть склянками.
Можно было отшутиться. Сказать «не придирайся» и посмотреть, проглотит ли. Но этот человек час назад держал огонь по моему слову, и начинать с ним со лжи было глупо.
— Ударило головой, — сказал я. — Лица помню. Имена вышибло. Как тебя зовут?
Он помолчал. Оттопыренное ухо у него медленно покраснело.
— Беккер. Томас Беккер. — Ещё помолчал. — Вы меня зовёте Беккером, когда дело. А Томасом — когда надо что-нибудь донести и не спрашивать, что там.
— Томас, — сказал я. — Будешь при мне с именами. Кто подходит — говоришь мне, кто это, пока он не открыл рот. И что за место, если я его не узнаю.
— А если вы и меня снова забудете?
— Тогда скажешь дважды.
Маттео за моей спиной фыркнул.
— Не забудет. Голова пройдёт. У меня головы проходят.
Томас кивнул, забрал у Маттео мою мокрую одежду и пошёл к двери.
— Томас, — окликнул я. — Где я сплю?
Он остановился на пороге. Помолчал.
— В хозяйском доме, господин капитан. Я провожу.
Служебная комната капитана оказалась угловой, в доме хозяина: койка, стол, сундук, на стене шпага на крюке. На столе лежали бумаги, придавленные чернильницей. Я сел к столу и взял верхний лист. Почерк был быстрый, с петлями и хвостами, буквы налезали друг на друга. Первую строку я разобрал. На второй в висок вошла тупая игла, и строчки поплыли.