Глава 1. «Мокрый капитан»
Под третьим пролётом лопнула стяжка. Звук я узнал сразу: сухой щелчок, будто о колено сломали толстую линейку. По настилу прошла дрожь, доски заходили под ногами, и шестеро бетонщиков, которые шли со смены короткой дорогой, встали посреди моста.
Временный мост ставили на одно лето, а простоял он третий год. Временное у нас всегда стоит дольше постоянного, пока однажды само не решит, что хватит. Этот решил ночью, когда я уже собирался домой.
С такого пролёта людей выводят шагом. Бегом выводят в кино, а в жизни бегущий раскачивает настил и падает первым. Я прошёл к ним по правой стороне, где под досками шла целая балка, и стал отправлять по одному: рука на перила, ноги по шляпкам гвоздей, следующий трогается, когда перестанет гудеть доска под предыдущим. Бригадир ушёл первым и ждал на берегу с фонарём. Молодец, догадался светить под ноги, а не в глаза.
Последним остался парень лет двадцати, новенький, в каске набекрень. Он вцепился в перила обеими руками и смотрел вниз, где у опор кипела белая вода.
— Пошёл! — сказал я ему в самое ухо.
Он пошёл. Я поднял левую руку к свету: время аварии записывают сразу, потом его спрашивает каждый, от прораба до прокурора. Двадцать три сорок одна. На обороте часов была гравировка «Пап, не опаздывай». Ника выбирала надпись сама и неделю ходила с таким лицом, будто прячет за спиной торт. Завтра у неё выступление в школе, и я обещал сидеть в первом ряду.
Доска под правым ботинком ушла вниз без звука. За ней вторая. Я ещё успел подумать, что парень успел, и мост кончился.
Вода была чёрная и твёрдая. Она ударила в грудь, выбила воздух и потащила под настил, туда, где течение било в опоры. Над головой прошло что-то большое и деревянное. Я хватал воду, воду и опять воду, а куртка тянула вниз, как мешок с цементом.
В ушах гудело. Сквозь гул кто-то позвал:
«Пап».
Тихо, буднично. Так она зовёт из своей комнаты, когда не может найти зарядку. Я хотел ответить и глотнул реки.
Потом стало светло.
Свет ударил разом, без всякого перехода. Я вынырнул в день, дымный и пасмурный, но день, и первое, что увидел, была рука. Она держалась за край мокрой доски. Рукав на ней был чужой: бурое сукно с прорезями, из прорезей лезла намокшая подкладка. Рука тоже была чужая. Шире моей в кисти и моложе лет на десять.
Слева тяжело хлопнуло, потом ещё раз. Над водой потянуло белым дымом, и запахло тем, чем пахнет двор в новогоднюю ночь, только гуще и кислее. Что-то шлёпнуло в воду у самой моей головы и ушло в глубину.
— Капитан! Господин капитан, руку!
Кричали по-немецки. Я понял каждое слово, хотя в школе учил английский, да и тот забыл.
Надо мной косо стояла деревянная площадка, одним краем ушедшая в реку. С этого края ко мне тянулся плотный человек с короткой седой бородой. Он лежал на досках животом и протягивал мне древко с топором на конце. Правое ухо у него торчало из-под шапки, как ручка у кувшина. Алебарда, подумал я. Как в музее.
Древко я не взял. Справа, у сваи, по горло в воде висел солдат и держался за неё обеими руками; лицо белое, рот открыт. За проломом в площадке лежали ещё трое, вжавшись в доски. Наверху кто-то кричал: «Зандер! Где Зандер?»