— Катя, — говорит каким-то тяжёлым, уставшим голосом, — Я расскажу тебе всё, но… Пообещай… Нет! Поклянись! Что не станешь делать глупостей. А просто выслушаешь меня и примешь как должное всё, что я скажу.
Я вытираю влажные от слёз щёки. Ничего не отвечаю. Но моё молчание Герман воспринимает как согласие.
Он откидывается на сидении, трёт ладонью глаза и приглушённо стонет.
— Я знаю, что сейчас тебе больно и горько. Мне тоже, поверь! Когда всё это начиналось, я не думал, что так далеко зайдёт. И меньше всего, я бы хотел тебя ранить. Я не буду спрашивать, как ты узнала об этом. Наверное, время пришло. Я не буду тебе говорить, что собирался порвать с ней. Нет, я не собирался. Но и разводиться с тобой тоже не планировал. По крайней мере, раньше, чем наш сын окончит школу.
Я, отвернувшись к окну, глотаю солёные капли. А те всё текут и текут…
Как будто это не он говорит. Не мой Герман. Мой любимый человек. Мужчина, которому я отдала свою жизнь! Всю себя. С которым я была предельно честной все эти годы. Которого я любила и даже сейчас продолжаю…
— Я много раз думал, как оборвать эти отношения. Поверь мне, я сам ненавидел себя. Но потом как-то свыкся. Есть вещи, которые трудно объяснить даже себе самому. Они возникают спонтанно, без спроса и подчиняют себе твою волю. Так что ты сам не замечаешь, как начинаешь идти на поводу у собственных желаний. Так вышло и с нами.
Я сглатываю. Закрываю глаза. Потребность уйти так сильна. Но потребность остаться сильнее. Дослушать. Понять, чего он хочет? Чем завершится его речь? Как мы будем жить дальше? И будем ли?
— Я очень люблю тебя и детей. Я никогда бы не ушёл от вас, не бросил. Но жизнь такова, что иногда приходится делать выбор. Я думаю, ты понимаешь, что сейчас на лучший момент для развода? Димка перешёл в старшие классы. Не хватало, чтобы он съехал на тройки. Ему ещё поступать, сдавать экзамены. Я не прощу себе, если… А Сашка тоже доучится. Я думал, ещё три года вот такой жизни, двойной. И уж потом…
— Что потом? – не узнаю я собственный голос. Хриплый, гнусавый, болезненный. Таким голосом говорят тяжело больные люди на смертном одре. Сейчас возможно, оно так и есть. Если не тело, то моя душа точно умирает.
Герман вздыхает, не сразу отвечая на мой вопрос.
— Семья, как проект, Кать. И наш проект завершён, фактически. Я доведу до конца, до финала и тогда уже только смогу начать новый.
Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Он сейчас действительно сравнил нашу семью с проектом?
— Ты понимаешь, о чём говоришь?
— Понимаю, — кивает Орлов.
Хорошо, дети выросли. Но что будет со мной? Как же я? Меня ведь никто не предупреждал, что семья – это всего лишь проект, который рано, или поздно, завершится.
— Кать, я понимаю, что это сложно, — мнёт он пальцами переносицу, — Но есть две правды. Есть разум и чувства, пойми! Я чувствую то же, что и ты. Это боль, это… тяжесть, вину и страх. Но разумом я понимаю, что это финал нашей жизни. Нашей совместной жизни. Может быть, это даже хорошо, — всплёскивает он руками, уложив их на руль, — Что ты узнала сейчас, а не через три года. У тебя будет время подготовиться, как-то… к разводу.