Я смотрю перед собой. Как поломанная кукла. У которой закончился заряд. И никто не спешит завести её заново.
— Звучит дико, я знаю! – усмехается Герман сам себе, — Я и сам понимаю, как это звучит со стороны. Но ты ведь знаешь, я привык всё раскладывать по полочкам. Кто, как ни ты, может меня понять? Ты ведь и сама такая же, Кать? Ну, посуди. Ты молода, сорок пять – это зрелость, но ещё не старость. Далеко не старость! Три года доживём бок обок. Ради наших детей. Ради сына. А дальше, каждый пойдёт своей дорогой.
Он осторожно, как будто боится, что я укушу, берёт мою руку с колен. Безвольную, мягкую. Я никак не реагирую на это, даже пальцами не шевелю. Руки Германа ласково сжимают мои безразличные пальцы:
— Давай без скандалов, Катюш? Давай просто жить.
Слёз больше нет. Есть отупение. Молчание и робкая надежда, что всё это сон. Жизнь в одночасье сломалась. Разве такое бывает?
Не дождавшись ответа, Герман вздыхает:
— Я предвидел, что это случится. Но… как мне больно сейчас! Если бы ты только знала? Я не хотел, чтобы ты всё узнала вот так, без подготовки. Но и как подготовить к такому, не знал.
— Сколько ей лет? – хрипло шепчу.
Герман усмехается:
— Я знаю, что ты скажешь. Она слишком молода для меня. Я повёлся на юность и свежесть. Но это не правда! Здесь первично другое. Не внешность, не возраст, не…
— Сколько ей лет? – повторяю чуть громче.
Герман отпускает мою руку и втягивает воздух. Теперь его голос звучит сухо и обрывисто:
— Двадцать два.
Я закрываю ладонями лицо и качаю головой из стороны в сторону.