Я протянула руку, Никита коснулся ее и замер. Ладошка у него была холодной и мокрой. Волновался, бедолага, мне казалось, я слышала, как колотится его сердце. Появилась Анька на велике и спасла меня. Никита покосился на нее с неприязнью, но ничего не сказал, только засопел. Анька тактом никогда не обладала, и прокричала:
— Тили-тили тесто! Горько! Горько!
Но смолкла под укоризненным взглядом друга.
— Поехали на речку прыгать с тарзанки! — нарушила я неловкое молчание и полетела по дороге, сверкая сбитыми коленками.
Лето! Просторы! Свобода! Что еще надо для счастья?
На обед я не приехала, мы исколесили все окрестности, обнесли вишни и получили нагоняй от злой бабки, хотя вишни были ничейные, и я поняла, где заканчивается детство, а начинается взрослость: в моменте, когда начинаешь сопереживать пожилым женщинам, которые гоняют с деревьев детей, ломающих ветки.
Разъехались мы в шесть вечера — Аньку позвали домой — но условились встретиться в девять, чтобы проводить меня.
Папа спал перед тяжелой дорогой. Грустная бабушка собирала нам в дорогу еду: оборачивала пергаментной бумагой сало, колбаску прикопченную, банки варенья…
Малиновое и клубничное — эти знания пришли из вещего сна, и мне сделалось не по себе, я будто бы смотрела будущее, которое на самом деле — прошлое.
Завернув колбасу и сало, бабушка проговорила задумчиво:
— У меня бутылки со льдом в морозилке, оберну полотенцем — и нормально довезете.
Хотелось сказать, чтобы разделила гостинцы на две части — половину заберут таможенники, и не постесняются, скоты. Со временем они нагуляют жирок, как и менты, и перестанут трогать мелочь типа нас, в отличие от коллег из сопредельной, которые продолжат драть три шкуры со всех и карманы выворачивать. Даже с бомжей хоть шерсти клок состригут.
Бабушка очень старалась показать, что ей весело, но не получалось. Она расплакаться была готова из-за того, что мы так быстро уезжаем. Потому я встала, обняла ее и шмыгнула носом.
— Бабушка, а давай поплачем! Нам же грустно. Поплачем, а потом пообещаем скоро увидеться.
Как же хотелось позвать ее к нам в гости! В конце сентября, когда тут уже во всю осень, а у нас лето. Прогуляться по набережной, показать мои укромные уголки, угостить ее медовой пахлавой и чурчхелой с гранатовым соком! Пока звать было некуда, нашу квартиру охраняет Цербер. Но я тешила себя мыслью, что все обязательно изменится.
Не знаю, плакала ли бабушка, но я слезу пустила. Все будет по-другому, я была в этом уверена, но все равно грустно. Ведь я ее похоронила и оплакала, и прошло с тех пор не пять лет, а двадцать. Когда понимаешь, как хрупка человеческая жизнь, начинаешь ценить и жалеть близких по-настоящему, особенно тех, кто уязвим.
Потом мы пили чай из собранных недавно трав, и бабушка завернула мне их с собой, ели сырники со сметаной. Незаметно переместились в комнату, и я попросила фотографию, где они с дедом и трехлетним папой. Бабушка достала конверт с копиями, и я отобрала все, что понравится. Тут нашлась и наша с Мариной фотография: Марине шесть, она набычена и сурова, а я заливаюсь смехом. Если знать правду, то мы становимся еще более непохожими, чем на первый взгляд. Эту фотографию я, конечно, забирать не стала. Пожалела, что не привезла наши современные, которые делала сестра на свой «Кодак», купленный за пятьдесят гривен, которые она целый год откладывала со стипендии.