Лес, который век падал, — начал долетать.
✦ ✦ ✦
— По счёту, — повторяет Оск, и я слышу, как в нём просыпается его зверь. — Сага. Сколько вдохов от нашего входа до выдоха?
Она прикидывает по своим меткам:
— Триста. Может, триста двадцать.
— Считаю, — говорит Оск, и грифель встаёт над чистым листом. — Всем идти. Я скажу, когда следующий.
Мы идём — быстрее, чем шли, но не бегом: бег в лесу, где нельзя касаться стволов, — это смерть с разбега. Брен на ходу перевязывает Айлет себе на грудь — лицом к себе, наглухо, двумя ремнями: руки ему сейчас нужны свободными, а ей нужен его стук сердца вместо укачки. Оск вешает клетки на грудь тем же ладом. Снизка перестраивается под бег, не переходя на бег, — промысел умеет и это. Оск считает молча, губами, и на двухсотом моём вдохе поднимает руку: скоро. На двухсот девяностом — сжимает кулак.
Глава 8. Иней в кость
Вечер после леса выдаётся такой тихий, что я дважды проверяю тишину чтением — не подвох ли.
Не подвох. Просто вечер: серый, ровный, с ужином из вчерашних остатков, которые после бренова пира кажутся продолжением пира. Стынь в переходе за спиной, пастухова нить в полудне справа, впереди — двадцать переходов серой дороги, и снизка позволяет себе то, чего не позволяла от самой черты: полвдоха довольства.
Брен успевает даже начать байку — из мирных, про то, как его дед мерился с медведем… чем мерился, мы не узнаём.
Первой неладное слышит Айлет.
Её счёт учащается — не сбивается, не меняется: учащается, как учащается дыхание у спящего, которому снится бег. «Раз-два-три» — быстрее. Ещё быстрее. Я не сразу понимаю, что слышу, а когда понимаю — уже стою над рогожей, и Брен уже разворачивается всей тушей к тылу, и Сага уже беззвучно уходит на гребень.
— Холодает, — говорит Оск. Он послюнил палец, поднял — и теперь смотрит на него, как на предателя. — С заката. Ветра нет, а холод идёт. Так не бывает: холод без ветра не ходит.
— Здешний — ходит, — говорю я, и между лопатками у меня уже тянет знакомым, стылым, — не зовом: памятью о Стыни. — И запомните, что я записала кровью в первую свою зиму: холод делает медленным и глупым, а медленных и глупых здесь едят. Греемся ходом. — Ему ветер без надобности. У него ноги свои.
Сага возвращается с гребня бегом. Молча. И это молчание громче любого крика: она показывает ладонью назад и вниз, в низину, которой мы пришли, — и разводит руки во всю ширь.
Мы поднимаемся на гребень все, потому что такое надо видеть глазами.
По низине, по нашему вчерашнему следу, в темноте идёт Стынь.
✦ ✦ ✦
Оно светится.
Не как огонь и не как луна — как снег в безлунье: само из себя, мертвенно, ровно. Язык белого шириной в полверсты ползёт по дну низины, затекая в каждую ложбину, оглаживая каждый бугор, — и трава, которой он касается, вспыхивает инеем, стебель за стеблем, так быстро, что кажется: по низине бежит седая рябь. Он не спешит. Он идёт, как идёт прилив, — со скоростью, у которой нет рывка, но нет и устали.
Ни звука при этом. Вот что страшнее свечения: полверсты идущего льда — беззвучно. Ни хруста, ни шороха: звук она съедает первым, мы это выучили, — и оттого зрелище стоит в глазах, как немой сон, которому не проснуться.