Сага останавливаться не может, и она делает то, чему мы научились у черты: ходит. Малым кругом, вокруг точки, не сводя глаз, — и мы перестраиваемся и ходим с ней, всей снизкой, кругами по широкому пятну, как ходит дозор по стене в стужу — чтобы не встать.
— Я его вела, — говорит Сага на третьем круге.
Мы молчим. Круг. Ещё круг.
— Первая моя ходка ведущей. Восемь лет назад. — Голос ровный, слова считанные, каждое — как болт в ложе. — Молодой был. Быстрый. Я взяла быстрого, потому что сама быстрая. Не посмотрела, что быстрые не умеют ждать. — Круг. — Тварь взяла его на месте, где ждать надо было три вдоха. Он пошёл на два. — Круг. Голос всё тот же, ровный, и оттого страшный. — Смеялся хорошо. На всём дворе так никто не смеялся. Я потом год ждала, что услышу, — из-за угла, со двора, с тропы. Не слышала больше такого.
Глава 7. Лес, который падает
Лес мы видим издали, и издали он прекрасен.
Бор во всю ширину пути: сосны в три обхвата, мачтовые, медные, — и все они падают. Застыли в падении: кто на треть от стоймя, кто на половину, кто уже в ладони от земли соседней кроны, — весь лес разом лёг в одну сторону, как ложится трава под косой, и замер, не долетев. Буря, что валила его, взята вместе с ним. Я вижу её в стволах, в вывернутых пластах корней, в кронах — растрёпанных на один бок и застывших растрёпанными. Столетие назад здесь дул ветер такой силы, что клал мачтовый лес, — и Тишь взяла его на замахе.
Мы стоим на гребне четверть сотни вдохов — стоим по-походному, кругами, — и смотрим. Даже Айлет из-под рогожи считает медленнее, будто и ей передалось.
— Красиво, — говорит Брен с недоверием человека, которого красота уже не раз пыталась убить.
А во мне, раньше страха и раньше красоты, просыпается казённое: глаз сам, по дворовой привычке, снимает опись. Мачтовые, в три обхвата, тысячами; такой лес у кромки не растёт, за одну сосну казна дала бы… Я обрываю столбец на полуслове. Всю зиму я ходила за поживой, и глаз мой до сих пор ходит за ней — даже туда, откуда не выносят ничего, кроме себя.
— Сто лет падать и не упасть, — Оск качает головой. — Это ж какое терпение.
— Это не терпение, — говорю я, потому что читающая во мне уже щупает опушку. — Это очередь. Терпение — когда ждёшь конца. Очередь — когда знаешь, что он будет.
— В книгах он назван Косым бором, — Аэль щурится из-под ладони. — Полторы строки и пометка переписчика: «не верю». Я тоже не верил.
— А идти как? — спрашивает Оск то единственное, что стоит спрашивать.
Нить швов ныряет под кроны и идёт насквозь — прямая, жирная, щедрая: в падающем лесу умирали много и часто. В обход бора — день по голому окоёму, и день этот подарит Стыни за спиной ровно себя. Сквозь — четверть дня.
Я читаю опушку долго, дольше, чем читала навь, — и читаю босиком: сапоги долой, ступни в тёплую хвойную землю. Лес слышно ногами лучше, чем ушами. Нити спокойны. Смерти закрыты. Лес стоит, как стоял век.
— В обход, — говорит Сага. Первой, не дожидаясь моего слова, и это само по себе событие. — Лес, который век держит замах, — ловушка по своей природе. Я в ловушки не вожу. День на окоёме я тебе верну: пойдём ночь, я поведу по звёздному пятну.