— Рука, — говорю я. — Стынь выбросила руку. Как у кромки, тогда, за пятном с ладонь. Только эта — по нашу душу.
— До нашей точки ей… — Оск считает вслух, быстро: — Тысяча двести шагов. По её ходу — восемьсот вдохов. Может, девятьсот.
— А идёт она — куда? — Брен щурится в темноту. — По низине? Или по следу?
Мы смотрим. Язык доходит до места, где вчера тропа свернула с низины на взгорок, — до нашего поворота, — и на глазах у всей снизки перестаёт течь по дну. Загибает. На взгорок. По следу.
— По следу, — говорит Сага.
— Подъём, — говорю я, и голос сам находит тот командный лад, от которого тело слушается раньше головы. — Всё на плечи, костёр залить, точку не благодарить — некогда. Идём ночь. Она хочет поймать нас живыми, и берёт она стоящих — значит, мы не стоим. Порядок прежний, счёт ведёт Оск, Айлет держим в серёдке. Пошли.
Сборы — это отдельная наука ночного двора, и стая сдаёт её с первого раза. Брен принимает Айлет прямо с рогожей, не будя её счёта. Оск гасит костёр по-промысловому — не водой, дёрном, чтобы пар не встал вехой. Сага уже размечает гребневой ход двумя взмахами. Аэль затягивает верёвку слова сам, первым: научился собираться в темноте на слух, которого нет.
Снизка снимается с точки за полсотни вдохов — быстрее, чем снималась когда-либо, — и последнее, что я вижу с гребня, оглянувшись: язык белого дотекает до нашей ночёвки, до тёплой ещё ямы костра, и яма выдыхает вверх короткий столб пара, как выдыхает прорубь. Было наше место. Стало её.
✦ ✦ ✦
Ночной марш от Стыни — это ремесло, которого нет в уставе кромки: устав велит от беды стоять тихо или отходить к частоколу, а частокола у нас больше нет, ход к нему перекрыла Стынь. Кроим на ходу — из промыслового шага, из дозорных смен, из всего старого, что соглашается работать в новой упряжи.
Первое, что выясняется: от прилива нельзя бежать. Побежишь — выдохнешься за тысячу шагов, а он не выдохнется никогда; он берёт не скоростью — ровностью. Значит, идти: широким промысловым шагом, тем, которым ходят сутки, — и выигрывать у него по сотне шагов с версты, по капле, по волосу.
Второе выясняется на первой же версте: у прилива есть слабые места. Взгорки. На подъём язык затекает нехотя, теряя ход, — низинный зверь, — и Сага с ходу перекладывает нашу дорогу по гребням: длиннее на треть, зато всё время выше его удобной дороги. Мы идём поверху, он тянется низом, и между нами — склон, который ему скучен.
Третье: он читается. Я иду замыкающей, лицом к нему в полоборота, и делаю то, чему за все ходки не было ни повода, ни смелости: читаю мороз. Не нитями — кожей, клеймом, всем, что во мне помнит Стынь: язык дышит, как дышало пятно, и на вдохе он быстрее, на выдохе ленивее, и если снизка прибавляет на его выдохе — мы крадём у него лишние шаги.
— На выдохе — шире шаг! — командую я, поймав такт. — На вдохе — ровно! Оск, вяжи мой счёт к своему!
И Оск вяжет: теперь колонна идёт на двойном счёте — его сотни поверх моего «вдо-о-ох… выдох», — и это дико, и это работает: разрыв, съёжившийся было до восьмисот шагов, снова растёт.