— Утром твоим шагом восемьсот, — говорит он. — Моим было семьсот девяносто. Разница наша с тобой всегда десять на восемьсот, я её знаю восемь лет. — Он ведёт пальцем ниже, к полуденной зарубке. — А в полдень у тебя девятьсот сорок. Сто сорок к своему же утру. Не мы с тобой разъехались, Сага. Земля.
Отвечаю ему я — потому что этот почерк я знаю. Знаю не из книг — книги об этом молчат, мэтр проверял.
— Это не земля гуляет, Оск. И не твой шаг. — Я говорю медленно, слушая, как знание поднимается из-под рубца, из места, которое помнит. — Это время. У сердца оно шло иначе всегда: мои шесть дней там стоили месяца — я вложила это в наше предприятие ещё в Вельдоне, первым вкладом. Но Тишь вокруг сердца лежала смирно. Всю зиму, пока я ходила с кромки, я мерила её ногами, ходка за ходкой, и верста была верстой — спроси любую мою зарубку. Зашевелилась она, когда я была в городе: Сага говорила — пятна легли не по картам ещё до распутицы. А теперь она идёт. Ты сам видел: Стынь разлита, след стёрт, пятна легли не по картам. Тишь идёт — и время поплыло вместе с ней, как плывёт вода в накренившейся бочке. Дрейф — это её походка, Оск. Мы стоим у неё на спине и читаем её шаг по своим сбитым вдохам.
Глава 6. Прежние платежи
Расплата приходит с рассветом, как я и ждала. Не так, как я ждала.
Утреннюю разработку я начинаю до общего подъёма, на первой смене света, — наверстать вечер, пока никто не видит. Русло встречает меня сухим. Не пустым — сухим: за один пропущенный вечер оно село на волос, как садится нечерпаный колодец, и глоток, который тридцать четыре дня ложился вдоль рубца ровно, сегодня идёт по нему, как нож по точилу — против зерна.
Я тяну. Это ошибка, и я знаю, что это ошибка, ровно за полвдоха до того, как совершаю её.
Рубец рвёт болью поперёк спины, в глазах темнеет с краёв, и глоток срывается на половине — уходит обратно, как вода в песок. Во рту солоно. Я трогаю губу: из носа идёт кровь, тонко, буднично, — тело платит той монетой, какая при себе.
Полглотка. Вместо глотка — полглотка, и те по кромке боли.
— Ноль целых, — говорит за спиной Оск. Он стоит в трёх шагах, с тетрадью, и я не слышала, когда он подошёл. — Или сколько ставить?
Можно соврать. Столбец мой, спина моя, кровь стынет быстро.
— Половину, — говорю я. — И пометь: срыв. Пусть в твоих бумагах будет вся цена, а не та, что мне к лицу.
Он ставит. Молча. Потом отрывает от чистого листа полосу, сворачивает жгутом и подаёт мне — для носа, — и в этом больше слов, чем в ином утешении.
За завтраком на ходу я говорю всем. Коротко, как докладывают о потерях: вечер пропущен — русло село — утром сорвала — сегодня я вполсилы, к вечеру попробую по правилам, малым ходом. Брен мрачнеет. Сага кивает. Аэль молчит дольше всех, и я знаю, что он считает — не упрёк: цену. Мою и свою, потому что вечером страховать меня придётся ему.
— Урок в опись, — говорит Оск. — Перила не спят. Русло не постится. Записано.
Вполсилы — это вот что, узнаю́ я за день: чтение мутнее на треть, нити различаю с двадцати шагов вместо полусотни, и на первом же переходе принимаю старый шов за свежий — ошибка новичка, за которую я сама бы сняла шкуру, но это за меня всегда готовы сделать твари. Сага молча дублирует меня глазами весь день. Никто не попрекает. От этого только хуже — и только лучше: попрёк я бы съела и забыла, а заботу приходится отрабатывать.