Удар висит над всем этим, как потолок. Вблизи он не громче — он больше: звук не в ушах, звук в грудине, в зубах, в стропилах; черепица звенит ему в тон тонко-тонко, на пределе слуха, и от этого звона к горлу подкатывает медленная, вязкая дурнота.
А потом он начинает ходить.
Первой замечает Сага — вскидывает кулак: стой-нельзя-стоять, то есть: тише, продолжаем, слушаем. Удар, висевший над площадью слева, снимается с места. Идёт по улице — я слышу, как он идёт: звон черепицы бежит по крышам волной, дом за домом, как бежит рябь по воде от невидимой лодки, — сворачивает за угол. Замирает. Возвращается.
Ищет.
Оск на ходу показывает мне грифель и ладонь: пишет в воздухе. «Улиц больше, чем углов». Я не понимаю. Он повторяет, злее: считал повороты — счёт не сходится, город лжёт своей же кладкой. По прямой тут не пройти, потому что прямых тут нет.
У него из носа идёт кровь — тонкой ниткой, от звона, — и капля срывается и щёлкает о булыжник.
Щелчок — крохотный, с ноготь.
Глава 5. Счёт слеп
После колокола Тишь кажется почти доброй.
Серый свет, серая трава, обглоданные ветром гривки холмов; сумрак стоит ровно, как стоялая вода, и в нём пахнет прелью и старым камнем — запахи, от которых промысловое сердце дурнеет меньше, чем от любой из здешних тишин. Мы идём четвёртое утро, колонна втянулась в ход, как втягивается упряжь, и даже счёт Айлет звучит почти по-домашнему.
Я успеваю подумать, что этот день, может, обойдётся нам дёшево.
Утро четвёртого дня начинается с того, что верста перестаёт быть верстой.
— Полторы тысячи шагов, — говорит Оск, останавливая счёт на гребне. Впереди, через лощину, торчит каменный клык — наш ориентир с ночёвки, он сам его выбрал и сам обмерил на глаз. — Вчера до него было полторы тысячи. Я записал.
Мы спускаемся, поднимаемся, выходим к клыку.
— Две тысячи сто, — говорит Оск.
Он говорит это ровно, как объявляют цену, и только я слышу под ровностью тонкий, ещё смешной сквозняк. Шестьсот лишних шагов. Ну, туман. Ну, обошли осыпь. Ну, ноги после колокола не те. Ерунда, сказал бы всякий.
Оск не всякий. Оск возвращается на гребень — один, бегом, пока мы отдыхаем на ходу кругами, — и меряет заново, и приходит с третьим числом:
— Тысяча восемьсот.
Три промера. Три разных версты.
— Бывает, — говорит Брен. — Устал, ноги врут. У тебя после третьего кувшина тоже дорога длиннее.
— Ноги врут вразнобой, — говорит Оск, не поднимая головы. — А тут ровно. Как по мерке врут.
Сага молчит — но перекладывает самострел со спины на грудь, и это её способ сказать «слушаю внимательно». Аэль на верёвке слова наклоняет голову: он не слышал чисел, но прочёл их по нашим спинам.
У Оска между бровями ложится складка, которой я не видела даже над мёртвой книгой двора, и он достаёт тетрадь и начинает пересчитывать вчерашнее.
К полудню складка становится ямой.
✦ ✦ ✦
К полудню врут уже все числа.
Даль до сухого дуба: восемьсот по утреннему счёту, тысяча сто по полуденному. Ширина оврага: двадцать шагов туда, двадцать шесть обратно. Даже собственный шаг Оска — мера мер, аршин его ремесла — гуляет: он выкладывает на землю верёвку, меряет её шагами дважды и получает два числа.