Пролог
Макс
Бумага прощает ошибки. Человек — нет.
Чертово письмо можно просто выбросить, взять чистый лист бумаги и написать новые слова. С человеком так не получается. Но и Ви давно перестала меня слушать. И сейчас я даже усмехнулся этому, потому что в голове не было ни одного разумного слова.
Только чувства.
Я узнал о ее отце утром. Весь день убеждал себя, что его смерть ничего не меняет между нами и что ей вряд ли сейчас нужен человек, с которым она не разговаривает уже год.
И все равно исписал три листа. И все улетели в мусорку.
Я склонился над чистым белоснежным листом. Те, стилизованные под старую бумагу листы, которые мы использовали для наших писем, давно закончились.
«Ви,
Я не знаю, зачем я снова тебе пишу. Наверное, потому что такому идиоту, как я, твое молчание все еще дает надежду. А может, потому что стараюсь делать вид, что все еще не понял намека…»
Я отложил перо и уставился на строчки. Неровный почерк, буквы, которые плясали над невидимой строкой — за эти годы я мог бы научиться писать красиво. Для нее. Только она никогда не жаловалась.
«…Мне жаль твоего отца, Ви. Мы с ним никогда не ладили, но я видел, как он хотел для тебя самого лучшего. Наверное, все родители такие…»
«Не ладили…» — мягко сказано. Но это именно то выражение, которое я мог себе позволить сейчас.
Не думай о ее отце. Думай о ней.
Я снова принялся писать
«…Стоило сказать тебе это еще год назад. До того вечера, когда ты решила, что больше не хочешь меня знать…»
Рука зависла.
Я отправил ей четыре письма за этот год. И получил один и тот же ответ. Никакого. Потом я продолжил писать, только перестал относить их Ви. Оказалось, не писать ей я не умел. А вот складывать листы в ящик вместо ее подоконника — вполне.
Но сегодня я впервые перестал задавать вопросы.
«Я любил тебя тогда.»
Перечитал. Еще раз. Это предложение было некрасивым обрубком без самого главного.
«И все еще это не изменилось.»
Когда я закончил с письмом, которое вполне можно было считать достойным Ви, то взглянул на часы.
Два часа ночи.
Сэм заворочался на кровати, потом приподнялся на локте и, еле открыв глаза, взглянул на меня. Рукой он прикрывал глаза от света моего ночника.
— Ты серьезно, Ромео? Снова ей пишешь? — буркнул он.
— Спи, Сэм.
— Завтра тренировка, если ты будешь еле волочить ноги, я дам тебе под зад,— недовольно промычал он и отвернулся к стене.
Я вздохнул, а потом вывел: «Навсегда твой…».
И замер. Почему-то именно этот момент показался самым важным. Я думал, как закончить, потому что сделать это как обычно рука уже не поднималась.
Кем я был для нее? И был ли вообще кем-то теперь?
«Навсегда твой…»
Чернила некрасиво расползлись огромной неопрятной кляксой там, где я, вопреки здравому смыслу, не смог вывести слово «друг».
Вздохнув, я запечатал письмо, а потом вышел из дома, прижимая к себе этот конверт так, будто он был самым ценным в моей жизни.
Может, так оно и было.
Окно Ви оказалось закрыто. Как и весь этот год.
Когда-то я мог просто постучать костяшками по стеклу, отодвинув ветви вишни, и через несколько секунд увидеть светлые локоны Ви и мягкую улыбку. Потом я всегда просовывал письмо в приоткрытую створку и убегал прежде, чем она успевала схватить меня за рукав.