В первую очередь Бурцев наведался к Нефедовой. С безупречным порядком в ее чистенькой квартирке дисгармонировал небольшой, но туго набитый мешок, стоявший в углу спальни.
— Мужнины вещи собрала, — стыдливо пояснила вдова, видимо, испытывая неловкость за портящий интерьер узел. — Рука не поднялась выбросить. Хотела добрым людям раздать, да все отказались. Говорят, немодно, сейчас такое не носят. Как же так, скажите, пожалуйста? Зачем старику мода? Не дырявое, размер подходящий, носи на здоровье, так нет, сейчас люди умом тронулись. Забыли, как в войну жилось, с жиру беситься начали. Подумайте только, «немодное»! Какой же мы пример молодежи подаем, раз старики хотят за модой угнаться?
Бурцев не торопился показывать фотографии, он внимательно выслушал женщину, после чего из вежливости спросил:
— Иван Пафнутьевич, стало быть, просто одевался?
— Очень просто, скромно, по-народному, — ответила Марфа Петровна. — Стыдился он, что больших денег заработать не может, поэтому на вещи не тратился.
«Работу по молодости искать надо было подходящую, а не на складах прохлаждаться», — мрачно подумал майор, вслух же осторожно, чтобы не обижать старушку, заметил:
— Каждый зарабатывает в меру своих возможностей.
— Вот-вот, и я ему так отвечала. Где тебе со сломанной спиной много денег добыть? Негде!
Бурцев впервые услышал о недуге Нефедова, заинтересовался и попросил вдову рассказать поподробнее. Спину Ваня повредил, когда ему было тринадцать лет. Родом из бедной крестьянской семьи, он не знал детства, поскольку невесть с каких пор ему приходилось горбатиться на тяжелых работах. Когда в 1891-м грянул «Царь-голод», мальчонка трудился наравне с взрослыми на разгрузке вагонов, там и надорвался, повредив позвоночник. А спустя пару лет произошла трагедия гораздо худшая: паренек, можно сказать, морально сломался.
— Его все вокруг бездельником называли, — сетовала Марфа Петровна. — Люди глупые и несправедливые, в его болезнь никогда не верили. Видели, есть у парня обе руки, обе ноги, вот сдуру, не разобравшись, и считали, что он обязан пахать как вол. С тех пор Ваня на весь белый свет озлобился, от людей сторониться начал. На складах ему понравилось. Спина не болит, да и людей редко видишь. Поначалу он старался, на совесть сторожил, но и там его многие попрекали, дескать, молодой, а не хочет нормальную мужскую профессию получить. Поэтому у Вани руки опустились, сторожить стал шаляй-валяй, а там и на «горькую» налегать начал. Ох, боялась я, что сопьется и совсем пропадет…
Майор слушал, замерев, боясь прервать рассказ старушки и словом, и невольным движением. Жгучее чувство стыда навалилось на Олега Васильевича. Ни разу Бурцев не говорил вслух то, что думал про Нефедова, но мысли эти беспрерывно крутились в мозгу, и вина за неверное отношение к несчастному человеку терзала теперь немилосердно.
Увы, слишком скор он был в осуждении старика, а между тем Иван Пафнутьевич достоин в какой-то степени уважения. Нельзя отрицать того, что болезнь и несправедливое общественное порицание сломили его и он избрал путь пассивности и уныния, разочаровался в работе и обленился, не был хорошим мужем и отцом. Все это плохо, никто не спорит. Но надо иметь в виду, что люди ломаются по-разному. Другой бы на месте Нефедова ожесточился бы против общества и пошел бы по кривой дорожке — повидал майор таких «обиженных» на своем веку. Нефедов же по кривой дорожке не пошел. Мало того, не побоялся защищать склад от бандитов, за что и получил удар ножом.