Казалось бы, загадка выеденного яйца не стоит, явно не тянет на финансовую махинацию. Мало ли чего продавал и покупал Демьянов до и после «сделки» с крадеными белилами. Вроде бы и нечего муровцу на подобную чепуху внимание обращать и время тратить, но странность чем-то зацепила Бурцева.
— По восемьдесят пять каждую сбыл, — сказал Демьянов. — На ситчик копил. С девчонкой хорошенькой познакомился, думал приударить за ней, и захотелось отрез за семь рубчиков подарить. Девицы на такие штучки падки. Да не устоял я, сегодня почти все на пивко спустил. Копить — это не мое, — развел он руками.
Вроде бы странность получила логическое объяснение, дебет сошелся с кредитом. К слову сказать, когда Пятиалтынного отыскали на квартире приятеля, от Генки исходило специфическое амбре, а на столе и под столом, за которым «заседали» дружки, стояли нестройные ряды пивных бутылок. Выходит, версия подтверждается.
— Эх, Демьянов, Демьянов! Приударить он хотел, видите ли, — недовольно произнес майор. — В ваши годы мужики уже семьями обзаводятся, детей в школу отправляют, а у вас жизнь вон какая нескладная. Ни отношений с женщиной нет нормальных, ни работы. За ум взяться пора.
Бурцев не принадлежал к числу тех, кто умел говорить красиво и вдохновенно. И хотелось бы иной раз произнести пылкую речь, чтобы наставить уголовника на путь правильный, что называется, да природа не вложила в натуру скупого на слова майора такого дара. Но сейчас что-то в голове Олега Васильевича щелкнуло, и изо рта вырвались нетипичные увещевания:
— Слышь, Геннадий Семенович, не податься ли тебе в речники? Работа честная, достойная, уважаемая. И женщинам матросики нравятся. Будешь свою барышню по Москве-реке катать, так и ситчик не понадобится.
Майор был доволен собой. Обычно он или вовсе обходился без нотаций, или не терпящим возражений тоном указывал: «Топай на завод работать, тунеядец!» Зря, пожалуй. В преступном мире слово «завод» вызывает стойкое отторжение, заводские работяги считаются среди ворья людьми третьего сорта. А тут почему-то решился на пламенное выступление. Видимо, откровенность вора побудила майора отнестись к преступнику с участием. Понял он, что если берешься агитировать за честный труд, так уж предлагай профессии рангом повыше. Скажем, крановщика, геолога или тех же речников.
Быть может, повлиял отчасти и собственный выбор Олега Васильевича. Он-то хоть и из семьи заводских рабочих, коренных москвичей, но по стопам родителей не пошел, вместо этого работал на разных стройках, пока волею судеб в 1935-м не оказался в НКВД, где начинал практикантом-дактилоскопистом, а оттуда попал в угрозыск.
В глазах Генки блеснула и тотчас потухла искорка. Губы расплылись было в широкой улыбке, однако она быстро сузилась, и в ней скользнуло нечто гаденькое. Надо же, подействовало, зацепило его на какую-то секунду. Но одними убеждениями не сломать, не переделать вора. Сросся Демьянов со своей воровской долей, не хочет и не видит иной судьбы. Менять жизнь для него сродни пытке, все равно что шкуру сдирать заживо, потому как именно в шкуру глубоко-глубоко вросли уголовные повадки. Смолоду такого в матросы надо было направить, тогда бы он загорелся идеей, пожелал другой путь. А сейчас, когда лет под тридцать, человека уже не изменишь. Перевоспитание — процесс безумно долгий и сложный, одного разговора в отделении уголовного розыска недостаточно.