— Пойдёт, — сказал Ермаков.
— Пойдёт, — согласился Бабкин.
Укладывая доску, Бабкин вспомнил, как Аксинья жаловалась в последнем письме на крышу над сенями. Борька лазил чинить. Одиннадцать лет, а уже лазит. Гвоздей оставалось полфунта; собирался перед уходом съездить в Касимов, купить, да так и не выбрался. Хорошо бы мальчишка не полез на мокрую крышу.
Синицын с Ермаковым подложили бревно под край настила. Синицын повернул его сучком книзу, покачал, подбил под бок щепку.
— Хорошо кладёшь, — сказал он.
Синицын не ответил, только кивнул: он не любил, когда хвалят, Бабкин это знал ещё с сентября.
За спиной работал Воронцов, разводил повозки. Бабкин ожидал, что он вернётся, начнёт проверять настил, — лейтенант любил смотреть всё сам. Но тот пока был занят. Старшина попросил у Синицына молоток.
— Готово, — сказал Ермаков.
Настил лежал: девять шагов досок и жердей на твёрдой полосе вдоль кучи, впритирку к вывернутому колесу сломанной повозки, с бревном на сходе. Бабкин прошёл по нему сам — туда и обратно, — потом ещё раз, наступая на каждую доску и глядя, как она сидит. Потом махнул рукой Калмыкову.
Калмыков подвёл гнедую. Он вёл её не под уздцы — за повод, свободно, идя чуть впереди и сбоку, и всё время что-то говорил ей, негромко, — не слова, а так, как говорят с лошадью, — и гнедая шла за ним, кося глазом на воду. У настила она встала. Калмыков не потянул. Он остановился тоже, встал рядом, дал ей посмотреть, потом сделал шаг вперёд — один — и подождал. Гнедая шагнула. Копыто встало на доску, доска не подалась; гнедая шагнула ещё, и ещё, и повозка за ней — пустая, лёгкая, — вошла на настил, и Бабкин видел, как колесо идёт по доске ровно, впритирку к куче, в полуладони от вывернутого колеса той, сломанной, и как Калмыков ведёт, не оглядываясь на повозку, глядя только на лошадь, — и как гнедая сходит с настила через бревно на твёрдую дорогу за кучей, и повозка сходит за ней.
— Прошла, — сказал Ермаков.
Первый ездовой уже подбирал вожжи. Бабкин поднял ладонь, велел подождать, пока Калмыков отойдёт.
Он повернулся к очереди.
— По одному, — сказал он. — Раненые — первые. Лошадь — за повод, повозку — не подгонять, она сама пойдёт. На доски не смотреть, на лошадь смотреть. Кто первый?
Первым оказался ездовой с ранеными — тот самый, что носил доску. Он повёл. Бабкин стоял у настила и смотрел, как он ведёт, и в нужном месте сказал ему «правее», и ездовой взял правее, и прошёл.
Так они прошли все пять — за полчаса, без крика. За ними к затору уже подтягивались другие возы; теперь их было куда ставить. После пятой Бабкин отправил Ермакова посмотреть, что с настилом: две доски сдвинулись, одна треснула. Он поменял её на другую из той же кучи. Настил был не навсегда — он это знал, и лейтенант знал, и оба они знали, что машина по нему не пройдёт: под ней доска не треснет — она уйдёт в воду вместе с досками и с тем, что на ней. Для машины была нужна дорога. Дорога была под кучей.
Бабкин вытер ладони о штаны. Хотелось присесть, но к доскам уже вели следующую лошадь.
* * *