Глава 1. «Сорок километров»
Дворники ходили на полной скорости и всё равно не успевали. Каждая встречная фура поднимала такую водяную стену, что на секунду-другую лобовое стекло становилось слепым. Я убрал ногу с газа. Сквозь воду снова проступила разметка и я поправил машину в полосе.
— Коломна сорок, — прочитал Киреев с пассажирского места, когда синий щит проплыл мимо. — Серёга, на заправке меняемся.
— Не меняемся.
— Меняемся. Ты с четырёх утра на ногах.
— А ты на поминках сто грамм за Львовича выпил. Я видел.
— Сто грамм — это не выпил, так, уважение показал, — сказал Киреев без всякой обиды. — Витя тоже выпил. Саня не пил, Саня и поведёт.
Сзади зашевелился Сазонов — самый молодой из нас, сорок четыре года, для нашей компании почти мальчик.
— Я поведу, Сергей Викторович. Правда. Мне до дома сорок километров, я эту дорогу с закрытыми глазами.
— Вот с закрытыми и не надо.
Руль отдавать мне не хотелось. Я с утра всех собрал, довёз до кладбища, у ворот проверил цветы, на поминках следил, чтобы никто не перебрал, а теперь оставалось развезти. Саня водил аккуратно. Я это знал, но уже представлял, как сижу рядом, смотрю на спидометр и мешаю человеку ехать.
Микроавтобус был из мастерской Малинина — старый, гулкий, с надписью на борту, которую Витя так и не удосужился закрасить. Витя пригнал его вчера из Нижнего, потому что четверым с венком в легковой машине ехать не хотелось. В Коломне у Сазонова оставили две легковушки, переночевали, с утра поехали. Теперь возвращались, а дальше каждый своей дорогой: я в Рязань, Малинин в Нижний, Киреев в Тверь. Утром Ольга сказала по телефону: «Не гони, приедешь, как приедешь». Она всегда так говорила, а я всякий раз обещал не гнать.
— Ладно, — согласился я. — От заправки — Саня.
— Записано, — отозвался Киреев.
Киреев сидел, глубоко засунув руки в карманы куртки: печка в фургоне работала так себе.
— Шарф надень.
— Шарф я у Дашки забыл. — Киреев сказал это так, будто сообщал прогноз погоды. — Серый. На вешалке в прихожей висит, я его прямо вижу. Заехал к ней в четверг, чаю попили, а шарф остался.
— Она заметила?
— Позвонила вечером. Обвинила ещё: «Пап, ты специально».
— А ты специально?
Киреев подумал.
— Не знаю, — сказал он. — Может, и специально. В среду заеду, заберу.
Я промолчал. Михаил овдовел шесть лет назад. Прежде в разговорах о Дашке было всё больше «не буду мешать»; теперь вот оставлял у неё вещи.
— Витя, — сказал Киреев, не оборачиваясь, — а ты Косте перезвонил?
Малинин на заднем сиденье молчал так долго, что стало ясно: не перезвонил.
— Нет ещё.
— Он тебе когда звонил?
— На кладбище. У меня звук выключен был, я потом увидел. Два пропущенных.
— Ну так позвони. Ты же не за рулём.
— Что я ему скажу? Что на похоронах? Он и не знает, кто такой Львович.
— Скажешь, что перезваниваешь, — сказал я. — Он сам звонил, сам и начнёт разговор.
Малинин повертел в руках телефон, и в зеркале я увидел, как тот убирает его обратно в карман.
— На заправке, — сказал Малинин. — Тут связь дрянная.
Связь была нормальная. Витя недавно перебрал сыну машину и привёз к дому с полным баком, а подняться так и не собрался: торопился в мастерскую. Костя потом спрашивал у меня, отец на него за что-то сердится или просто устал.