Сзади коротко звякнул телефон Сазонова, и он прочёл сообщение, светя себе в лицо экраном.
— Пашка, — сказал он. — Спрашивает, когда я приеду и доделаем ли самолёт.
— Какой самолёт?
— Бумажный. Мы с ним по схеме складываем, там левое крыло загнуто, чтобы по кругу летал. Он у нас, — Сазонов сделал рукой дугу, — как ястреб, кругами. Только я вчера уехал, а мы недоделали. Обещал сегодня.
— Инженерные войска, — сказал Киреев. — Самолёт с загнутым крылом.
Мы служили в одном батальоне. Я командовал ротой, Киреев был подрывником, Малинин чинил всё, что ездило и копало. Сазонов приехал срочником, когда остальные уже считали себя стариками. Разъехались потом по разным городам, а компания осталась. Комбат, которого сегодня хоронили, называл нас четверых «инженерами», не разбирая специальностей.
Дорога впереди чуть поднималась, навстречу россыпью шли огни. Я сбавил ход: покрытие блестело, как чёрное стекло.
— А у меня заказ, — сказал я. — Вера просила варежки. Красные и без завязок.
— Как это — без завязок?
— Вот так. Ей три года, она большая, а у больших варежки на верёвочке не бывают. Ольга говорит: потеряет в первый же день. А Вера говорит: нет. Завтра куплю. Две пары, на всякий случай.
— Без завязок она их потеряет к обеду, — сказал Киреев.
— Значит, куплю три.
— Ты и Артёму так покупал.
— Артёму я и сейчас покупаю, — сказал я. — Только он теперь не берёт.
Сыну было двадцать семь. «Пап, мы сами», — говорил он всякий раз, когда я предлагал помочь. Вера пока хотела варежки от деда.
Первая фура прошла мимо, обдав нас водой. За ней, метрах в ста, шла вторая, с длинным прицепом, и следом ещё какая-то тяжёлая машина. Я отметил их краем глаза и вернулся к разговору.
— Львович бы сказал, — начал Киреев, — что мы тут четверо стариков…
Он не договорил.
Вторая фура вдруг пошла не так. Тягач ещё держал полосу, а прицеп уже уходил вбок. Красные огни поехали поперёк дороги, весь этот сорокатонный ящик вылез на нашу полосу. Я ударил по тормозам и взял вправо. Куда — вправо? Там отбойник. Прицеп ударил в левый борт, и нас снесло под тяжёлую машину, шедшую следом.
Я не успел даже крикнуть. Никто не успел.
* * *
Сначала был холод — в спине, в боку, в щеке, которой я лежал на земле. Земля была мокрая и твёрдая, как бывает в октябре, когда её уже прихватывает по ночам, а днём ещё не отпускает.
Потом был звук. Кто-то далеко и ровно бил по железу — нет, не по железу, это было в голове; а поверх этого, гораздо ближе, кто-то говорил, и слова не складывались. Потом сложились.
— Товарищ младший лейтенант. Товарищ младший лейтенант, живой?
Попробовал повернуться на спину — и замер от боли в правом плече. Плечо? А колено? Левое колено с давней, ещё той, командировочной болью каждое утро приходилось расхаживать. Я согнул ногу. Ничего. Согнул сильнее. Не болит.
Я лежал и ждал привычной боли, пока человек надо мной не заговорил снова.
Затем открыл глаза.
Надо мной было низкое серое небо, по краю — чёрные еловые ветки. Пахло сырой хвоей и горелым. Человек, склонившийся надо мной, был в пилотке со звёздочкой: широкое лицо, русая недельная щетина, серые глаза.