— Кто сейчас старший?
Бабкин помедлил, наблюдая, как я держусь за колесо.
— Из командиров вы один остались, товарищ младший лейтенант. Кудинова нет, при нём никого нет. Я старшина, я за людей и имущество отвечу. А решать — вам.
— Что ты уже сделал, старшина? — спросил я.
— Ермакова с Синицыным поставил у настила. Климова — считать людей и раненых. Калмыков по повозке смотрит, что взять можно. Артамонов инструмент собирает, Мельников ящики от воронки оттащил, оба целы. Терентьев провод смотрит. Это до вас. А дальше — вы.
— Правильно сделал.
Я уже прикидывал, как проверить: где ящики, кто у настила, что видит Терентьев. Поднялся, держась за колесо. На этот раз мир не качнулся.
— Плечо?
— Ушиб. Работать могу. — Я попробовал поднять правую руку — до плеча поднималась, выше нет. — Левой поработаю.
Я оглядел себя. Мокрая шинель в глине, хлястик оторван. Ремень, кобура. Рука проверила револьвер. На боку висела полевая сумка. Расстегнул: карта, карандаш, тетрадь, между страницами удостоверение. Воронцов Андрей Павлович, младший лейтенант, командир взвода. С фотографии смотрел худой светловолосый парень. Я провёл пальцем по скуле, затем по подбородку. Ни привычной щетины, ни складки под челюстью. Убрал удостоверение обратно.
— Старшина, — сказал я. — Пошли к мосту.
К ручью шёл быстро, Бабкин не отставал. Ноги не вязли так, как должны были, дыхания хватало. Я ловил себя на ожидании: вот сейчас запнусь, колено подломится, остановлюсь перевести дух. Но мы уже дошли до воды.
* * *
Ручей был чёрный, без имени, шириной шагов в десять и, по всему, глубокий — из тех лесных ручьёв, что текут в торфе и не имеют дна, а имеют только берега, и берега эти на добрых полсотни шагов в обе стороны были не берегами, а осокой, ольшаником и ржавой водой между кочек. Единственное твёрдое место было здесь, где дорога подходила к ручью по насыпи и переходила его мостиком — коротким, на бревенчатых опорах, с накатом из брёвен, вытертым колёсами до блеска. Через такой мостик проходит повозка. Пройдёт и бронемашина, если её пустить.
Под мостом виднелись свежие щепки. Вверх по ручью, в ольшаник, уходила протоптанная тропа — туда, где ждал сержант.
У настила стояли двое с винтовками: коренастый, лет тридцати, и помоложе, широкий в плечах. Синицын и Ермаков. Я узнал их, прежде чем Бабкин назвал имена.
— Повозки где?
— Идут, товарищ младший лейтенант, — сказал тот, что постарше. — Первая вон.
Она выползала из-за поворота — одноконная, тяжёлая, на ней, укрытые чем попало, лежали трое, и ездовой шёл рядом, держа лошадь под уздцы, потому что лошадь не хотела идти на гарь. За ней, шагов через полсотни, вторая, и за второй — четверо пеших с винтовками, идущих спиной вперёд, как ходит прикрытие.
Я взял Бабкина под локоть и отвёл на два шага.
— Последняя — вторая?
— Вторая. Я спрошу.
Бабкин пошёл навстречу первой повозке, и я видел, как он говорит с ездовым — коротко, по делу, показывая рукой назад, — и как ездовой мотает головой: нет, за нами никого. Потом Бабкин прошёл до второй и там говорил дольше, с прикрытием, и один из прикрытия показал ему назад, вдоль дороги, и поднял ладонь, растопырив пальцы: пять. Или пятьсот. Или пять минут.