Бронемашина остановилась перед насыпью. Башня медленно повернулась влево, потом вправо. Я вдавил подбородок в сырой рукав. Если начнут с пулемёта, Шилов будет рвать пустой. Лишь бы услышали наши и вовремя отошли.
Из коляски вылез человек и пошёл к мосту, глядя под ноги. Наклонился у настила, заглянул под накат. Я перестал дышать. Человек выпрямился и махнул водителю.
Машина тронулась.
Она вползла на настил, как вползает тяжёлое на непрочное, — с недоверием, на первой передаче, и накат прогнулся под ней и заскрипел. Она была на мосту вся, всеми четырьмя колёсами, и башня стояла прямо, и до того берега ей оставалось два корпуса, — когда мост ушёл из-под неё.
Удар стряхнул с ели воду. Настил взломился под колёсами; бронемашина клюнула носом и повалилась в чёрную воду вместе с брёвнами. На мгновение над ручьём остался торчащий ствол. Потом исчез и он.
С той стороны закричали. Мотоцикл дал задний ход, второй развернулся; кто-то залёг и открыл огонь по этому берегу — наугад, широко, по деревьям. Над моей головой с ели полетела кора.
— Уходим! — Я толкнул Громова в плечо: моего крика он не услышал. Показал назад, к столбу. Он кивнул и пополз.
Слева ударили наши винтовки и умолкли. По ручью никто не полез. От берега один за другим уходили Артамонов, Мельников, Зуев, неловко прижимавший винтовку к груди. Я бежал следом. Сапоги скользили на корнях, плечо простреливало на каждом взмахе руки, но дыхания хватало. Я не бегал так двадцать лет.
* * *
Квартальный столб стоял на развилке — серый, с зарубками, с двумя цифрами, стёртыми до неразборчивости, — и возле него, в стороне от дороги, за молодым ельником, уже собрались ушедшие от ручья.
Ящики стояли под брезентом. Синицын распутывал лямку, Калмыков приподнимал для него тяжёлый угол. Артамонов раскладывал на шинели топоры и скобы; Мельников держал две лопаты. Терентьев наматывал провод, а Громов, подойдя, молча сел рядом и взял у него конец.
Ко мне подошёл худой светловолосый парень с тетрадкой. Лист был мокрый; парень прикрывал его ладонью.
— Товарищ младший лейтенант, одиннадцать с вами. Сержанта ещё нет. — Он заглянул в тетрадку, хотя, очевидно, знал и так. — Новых раненых нет. Вы и Громов — как были. Имущество: два ящика, инструмент, аппарат с катушкой. Вещевые мешки у всех. Капитана и двоих при нём — старшина накрыл, в тетрадь записал, где.
— Климов, — произнёс я, пробуя имя. Парень кивнул.
— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.
Бабкин смотрел назад, на дорогу. С той стороны ручья ещё постреливали, но за нами никто не шёл. Хвост колонны получил время уйти.
Из ельника, последним, вышел Шилов.
Он вытер руки о шинель, остановился передо мной и доложил:
— Товарищ младший лейтенант. Готово. За нами не осталось.
Я замер, вслушиваясь.
Короткая пауза перед «не осталось». И то, как опустился голос на последних словах. Киреев говорил так после каждой работы: «Готово, командир. За нами не осталось». Затем обычно выходил из машины проверить, всё ли выключено.
Лет двадцать семь. Тёмно-русые волосы без седины. Шилов не отводил взгляда.