А он, мокрый от пота, крупный, сильный, стоит на своей земле, повязав вокруг головы черно-белую куфию и заткнув полы рубашки за пояс на феллахский манер. Как хороша его земля! Холмы зелены от мшистых трав, и эти же травы покрывают древесные стволы. Спиралями санасилов обвит каждый холм – некоторые санасилы он, Яхья, чинил еще вместе со своим дедом. Он перевел глаза на Хасана и Дарвиша, отметил, как при каждом ударе палкой по ветке напрягаются под рубахами грудные мышцы обоих мальчиков. «Мои сыновья! – подумал Яхья, и сердце его наполнила гордость. – Хасан, хвала Аллаху, кажется, перерос свою астму». Мальчики подходили к каждой оливе, становились с двух сторон от ствола и начинали сбивать плоды. Их мать следовала за ними, едва успевая утаскивать полотнища с упавшими оливками, которые следовало нынче же отправить под пресс. Яхья видел и Салема, который трудился на соседнем участке. Беззубый старый обормот. Яхья улыбнулся. Салем ведь моложе, чем он. Если по правде, его сосед обладает мудростью и терпением доброго дедушки – оба эти качества так и светятся на его лице, выдубленном годами труда на открытом воздухе. Совершив паломничество в Мекку, сосед прибавил к своему имени почтительное «хаджи», которое как бы возвысило его годами над Яхьей. Вечером два друга будут вместе курить кальян, спорить, кто работал усерднее, чьи сыновья крепче. «За этакое вранье ты в ад попадешь, старик», – непременно скажет Яхья в перерывах между затяжками. – Это я-то старик? Да ты ведь меня старше, чудила! – возмутится Салем. – Зато у меня все зубы целы. – Допустим. Тащи-ка нарды – я покажу тебе, и уже не впервые, кто из нас чего стоит. – Валяй, балабол беззубый, дохляк, копия своего родителя. Древняя игра, да под кальян, в этом году вновь решит вечный спор; приятели будут играть в нарды из чистого упрямства, и женам придется не раз и не два посылать за ними, прежде чем они разойдутся по домам. Довольный сделанным за утро, Яхья совершил полуденный салят и уселся на одеяле, куда Басима уже поставила миску чечевицы и маклюбе с бараниной, а также йогурт.
Поодаль она накрыла обед для помощников-кочевников, которые с благодарностью принялись за еду. – Обед готов! – крикнула Басима сыновьям. Хасан и Дарвиш как раз закончили салят. Басима и мальчики, сидя кружком и глядя на дымящийся рис и пиалы с соусами и соленьями, ждали, пока Яхья первым преломит хлеб во имя Аллаха. – Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим , – начал отец семейства, и проголодавшиеся мальчики потянулись к рису, политому йогуртом, чтобы комочками отправлять его в рот. – Юмма , лучше тебя никто не стряпает! – воскликнул Дарвиш. Этот подлиза отлично знал, где у Басимы слабое место. – Аллах да благословит тебя, сын мой! Басима просияла и на общем блюде подвинула к Дарвишу один из нежнейших кусков мяса. – А где мой кусок? – возмутился Хасан. – А где твоя галантность? – шепнул Дарвиш на ухо старшему брату. – Держи, милый. – Басима выделила Хасану не менее нежный кусок баранины. Трапезу закончили быстро – не засиделись, как привыкли, за кофе и халявой . Впереди ждала работа. Басима взялась перекладывать оливки в огромные корзины, которые помощникам надлежало отнести в давильню. А давить масло будут оба ее мальчика, причем сегодня же – иначе масло выйдет прогорклым. Но прежде надо было помолиться. – Перво-наперво вознесем хвалу Аллаху за Его щедрость. Яхья сказал – как скомандовал и вынул ветхий Коран из кармана своей дишдаши . Священная книга досталась Яхье от дедушки, который много лет назад ухаживал за этими оливами. Неграмотный Яхья получал удовольствие, созерцая арабскую вязь; суры же он знал наизусть. Мальчики, склонив головы, нетерпеливо слушали стихи из Корана; затем, с отцовского разрешения, пустились наперегонки к давильне. Басима водрузила на темя корзину оливок, в каждую руку взяла по сумке с посудой и остатками обеда и вместе с другими женщинами, которые так же, как она, не склоняясь под тяжестью, несли на головах вещи, начала спуск с холма. – Да пребудет с тобой Аллах, Умм Хасан, – крикнул ей вслед Яхья. – И с тобой, Абу Хасан, – отозвалась Басима. – Не задерживайся. Оставшись один, Яхья уселся лицом к ветру и поднес к губам нэй . Мелодия, лившаяся из круглых отверстий, щекотала ему подушечки пальцев. Играть на этом древнем инструменте – разновидности флейты – его научил дед. Вдыхая жизнь в тонкую трубочку, Яхья чувствовал себя неотделимым от своих предков, от бесчисленных урожаев, от этой земли, от солнца, времени, любви и всего, что есть в нашем мире благого. И, как всегда, уже на первой ноте он закрыл глаза и вскинул брови в извечном изумлении перед волшебством, которое творят эта дудочка, вырезанная вручную, и его собственное дыхание. Через несколько недель после сбора урожая Яхья и сыновья укомплектовали старенький грузовичок. Главным образом его нагрузили миндалем, инжиром, различными цитрусами и овощами, но также и оливковым маслом. Эту гору добра Хасан увенчал виноградными гроздьями как самым деликатным товаром. – Сам знаешь, сын, не нравится мне, что ты едешь в такую даль – в Иерусалим, – заговорил Яхья.