Грабители ушли, а я взялась за телефон, но позвонила не в полицию, а самому Бо-Бо. Ровно через неделю Бо-Бо ворвался в супермаркет, волоча за шиворот подростка, и осведомился у меня: – Он? Это был тот самый перепуганный юнец, что угрожал мне девятимиллиметровым стволом. Я кивнула, и Бо-Бо (по-настоящему – Бернард) всем своим крепким черным телом развернулся и швырнул бедолагу бандита, и тот прямо со стойкой с конфетами повалился наземь. – Или ты сию минуту вернешь деньги, или будешь каждый день сюда приходить – отрабатывать, – прорычал Бо-Бо так властно, что ослушаться рискнул бы только круглый дурак. И Джимми – так звали юнца – работал, пока не выплатил всю сумму. Полиция об этом инциденте не узнала. – Он на дурь подсел, только и всего. Влип, короче, к паучищам угодил, которые из нас, чернокожих, соки выжимают, а как выжмут – выплевывают, – объяснил мне Бо-Бо. Одно я знала точно: в глазах обитателей Западной Филадельфии я красивая, а не чужеродная, и акцент мой – не повод для недоверия. Что касается мира белых, в нем я была под подозрением уже только потому, что регулярно проникала в закулисье мира черных. Глава 25. Телефонный звонок Юсефа 1978–1981 Летом семьдесят восьмого перед аспирантурой в Южно-Каролинском университете я поддалась на уговоры подруг и поехала с ними в Мертл-Бич. В предыдущие пять лет я самым эгоистичным образом игнорировала все, чем дышал тогдашний мир. В семьдесят третьем началась и закончилась Октябрьская война [20] ; продолжалась нестабильность в Палестине, уже имела место встреча Менахема Бегина и Анвара Садата в Кэмп-Дэвиде, куда их пригласил Джимми Картер, и готовился к подписанию израильско-египетский мирный договор. Эти события не нашли во мне отклика. Я намеренно избегала дискуссий на политические темы, не давала о себе знать людям, меня любившим, отзывалась на имя «Эми» – то есть позволила выбросить из своего имени его суть – надежду. Я стала словом, лишенным смысла. Женщиной, из которой изъяли ее прошлое.
Если совсем честно – я хотела себе другой судьбы, души и тела. Тем летом на пляже в Мертл-Бич нежилась Эми, молодая особа в купальнике – создание, максимально далекое от Амаль Абульхеджа. Поиски купальника, кстати, заняли несколько дней. О бикини не могло быть и речи. – Ничего себе! Ты в аварию попала или что? – воскликнула Келли, увидев в примерочной мой голый бок. – Или что, – ответила я. В итоге я купила максимально закрытый черный купальный костюм; выбор мой определился довольно-таки дурацким пучком пластиковых ромашек и тем фактом, что ткань скрывала рваную вмятину. Было время, когда я воображала, что буду чаще всего расслабляться на пляже в Хайфе. Но вот мне двадцать три, и впервые в жизни я вхожу не в Средиземное море, а в Атлантический океан, и пальцы ног зарываются в песок Южной Каролины. Я растянулась на этом песке, подставив тело солнцу – тому самому солнцу, что восходило над Дженином с зари моей жизни, даруя мне пурпур небес и стихи, которые баба декламировал своим хрипловатым астматическим баритоном. Здесь нет солдат. Нет колючей проволоки и зон, запретных для палестинцев. И некому осуждать или одобрять меня. Нет ни сопротивления, ни криков, ни песен. Я безымянна. Никем не любима. Впервые в жизни натянув купальник, я вспомнила страстную мечту Худы посидеть на морском берегу – главную в списке, составленном наивными девочками после Битвы при Аль-Караме. «Я бы просто так сидела – плавать-то все равно не умею». О Худа, Худа! На второй год аспирантуры я получила грин-карту и стала считать Соединенные Штаты новым отечеством. Амаль – надежда стойких беженцев, трагическое начало пути – превратилась в Эми, жительницу страны изобилия и привилегий. Страны, которая благоденствует под безмятежным небом, несомая ласковыми волнами. Впрочем, покупной фасад ничего не менял: душой я принадлежала народу-изгнаннику, чьи мужчины истреблены, чья честь попрана. Арабское происхождение и воспитание, зов Палестины – вот что держало меня, подобно якорям. Я увлеклась историей – искала в книгах данные, которые совпадали с услышанным в детстве от хаджи Салема. Так прошел еще год. «Что бы ни было у тебя на сердце…» Я не давала чувствам прорваться – пока однажды в пять утра не зазвонил телефон. Полусонная, я взяла трубку. – Слушаю. – Алло, – с акцентом произнес мужской голос. – Амаль? – Эйва , – ответила я, уже догадавшись, с кем говорю. Сон как рукой сняло. Мужчина усмехнулся – этот звук я узнала бы при любых обстоятельствах. Так всегда бывало: смешок выскальзывал из правого уголка рта, а уж потом, освобожденный, рисовал улыбку на красивом лице Юсефа. Давно, в прошлой жизни, Фатима однажды разоткровенничалась, сказала, что ее сердце растаяло именно от этой улыбки. Любовь с первого взгляда: моему брату шестнадцать, Фатиме – четырнадцать… – Наконец-то мы тебя нашли, сестренка! Несколько месяцев искали! Трубку кто-то перехватил. – Амаль! Хабибти! Родная! Ты нашлась! Это была Фатима. При звуке своего настоящего имени я заплакала. Ох, телефон!