Нельзя было вообразить себе пропасть более глубокую, нечего было и надеяться, что через нее наведут мост. Палестина и дальше будет мощным ростком выстреливать прямо из моих костей; без предупреждения выбьет почву из-под ног, скажем, на уроке, или в баре, или во время прогулки по городу. Плакучие ивы на Риттенхаус-сквер вдруг обернутся дженинскими смоковницами, которые нарочно склонились, чтобы я могла сорвать плоды. Вечная эта тяга жила в клетках моего тела, взывала: вернись к себе самой! Поноет – и отпустит, перейдет в латентную фазу. Учась в университете, я почти без перерыва еще и работала, причем на двух работах. Во-первых, сам университет предоставил мне должность репетитора для отстающих, во-вторых, по выходным я сидела за кассой круглосуточного супермаркета на западе Филадельфии, в так называемом неблагополучном квартале, куда белые не суются, особенно с наступлением темноты. Эта работа у меня была нелегальная. – С огнем играешь, – предупреждали девушки, с которыми я снимала жилье. – Смотри, допрыгаешься. Они не сомневались, что я стану жертвой насильника или как минимум грабителя. – Ты в Штатах пока не обжилась. Не подумай, что с расистками имеешь дело. Просто это плохой район, и точка. Тем не менее каждую пятницу я запрыгивала на велосипед, катила по людной, бурливой Брод-стрит и сворачивала направо к особнякам на Спрюс-Хилл. Но путь мой лежал на запад, туда, где царит запустение. Пресловутые «равные возможности» обходят этот район, делают крюк по Тридцатой улице; разрекламированная «Свобода для каждого» скукоживается за партой, как ученица, не выучившая урок. В то время сама природа заодно с архитектурой сидели здесь на корточках подле призрака рабства, гадили и мочились в непосредственной близости от пышных филадельфийских дендрариев. На улицах околачивались юнцы в джинсах клеш, с черными нимбами высоко и пышно зачесанных волос, известными как «афро». Первое время они свистели мне вслед, кричали «мамуля» и отпускали замечания по поводу моей кособокости.
Но, когда мое лицо стало неотъемлемой частью пейзажа по выходным, юнцы переменили тактику. Отныне они шептали мое имя в особом ритме: я улавливала разом и знакомый свист, и узнавание в тоне, и радушие. На порогах домов сплетничали, зорко следя за происходящим на улице, тяжеловесные матроны; мало-помалу и они сменили подозрительные взгляды на приветливые улыбки. Девочки с тугими брейдами демонстрировали чудеса слаженности, прыгая через двойную веревочку. В целом было впечатление, что чернокожие, чем бы ни занимались, держат некий ритм. В свое время они произвели реставрацию церкви, причем одной только неподражаемой манерой исполнять псалмы. Их культура, рожденная в рабстве, дала жизнь рок-н-роллу. Словом, как я поняла, этот этнос, произошедший от пленников, которых увезли с родного континента, всю свою культуру выстроил на музыке. Да, в этом районе случались и убийства, и грабежи; здесь промышляли наркодилеры, орудовали сутенеры. Однако я не чувствовала страха даже по вечерам, может, и зря. Просто планка – критерий, по которому оцениваешь, насколько опасен тот или иной субъект, – была уже слишком высоко поднята для меня израильскими военными. И вооруженные подростки, что однажды забрали из кассы сорок долларов, совсем меня не напугали – наверное, еще и потому, что сами они выглядели очень испуганными. Их было трое; они вошли в супермаркет субботним вечером, точнее, ночью – в половине первого. Держались плечом к плечу; наскоро составленный план ограбления, пересыпанный многоточиями робости, буквально читался на всех трех физиономиях. В супермаркете было три покупателя, а Бо-Бо, хозяин, ушел часом ранее. Двое ребят сразу направились к двум противоположным полкам, а третий занял очередь в кассу. Я мигом поняла: будут проблемы. Принимая деньги у покупателя, я прокручивала в уме наставления Бо-Бо: «Если влипнешь, просто выпотроши кассу». Так сказал мой босс год назад, когда я только устроилась в супермаркет. Вот очередь дошла до юного бандита. Он выложил на ленту две упаковки мятной жвачки и бутылку кока-колы, после чего нацелил на меня девятимиллиметровый ствол и потребовал отдать деньги. Глаза его были полны ужаса, тугая темная кожа глянцевито блестела. Двое других тем временем сгребли с полок все, что могли удержать в руках, и заблокировали дверь. А меня потрясла мысль об этом контрасте: моем спокойствии и страхе темнокожего юнца. Перекладывая деньги в бумажный пакет, я удивлялась, что совсем не напугана. Потом поняла: эта его девятимиллиметровка – просто игрушка по сравнению с автоматом М-16. – Эй, ты! Стоять! М-16 нацелен мне в лицо. – Ты! Шаг вперед. Туда иди. М-16 тычет мне в грудь. – Все назад. Здесь теперь закрытая военная зона. М-16, словно указка, делает росчерк перед толпой; может произвести два-три выстрела в воздух, если мы, палестинцы, замешкаемся. Отдав юнцу все деньги из кассы, я выставила еще и коробку для мелочи, где звенело, наверное, долларов тридцать. В нагрузку юнец получил блок сигарет. Опешил. Промямлил: – Да я ж не курю.