Я легла на кровать и уставилась в потолок. Лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на потолок неровными полосами, и в этом свете тени от ветвей за окном шевелились, как живые существа, — тянулись, изгибались, дрожали. Может, он всё делает правильно? Евгений хочет найти жену и разобраться во всём. Поговорит с ней и будет жить дальше — не будет думать о том, что было бы, найди он её. Будет двигаться вперёд и не оглядываться назад. Наверное, так и надо поступать. Чтобы двигаться вперёд, надо поставить точку в прошлом — как ставят точку в конце предложения, не потому что нечего больше сказать, а потому что иначе всё сольётся в один бесконечный поток, в котором утонешь.
Я помогу ему найти Сашу, а потом вернусь и найду Антона. Хочу выяснить всё до конца и двигаться дальше. Может, не зря я осталась жива? Может, мой долг — помочь Евгению. Может, у меня тоже есть шанс на будущее. Пусть не такое счастливое, как у Жени, но всё же есть — как есть росток в трещине асфальта: маленький, упрямый, никем не замеченный, но живой.
Осталось только собрать осколки своего разбитого сердца и попытаться склеить. Осколки лежали где-то внутри — острые, неровные, и каждый резал по-своему, и собрать их казалось таким же невозможным, как собрать разлетевшееся зеркало: даже если склеишь, отражение будет дробным, искажённым, не тем, что было. Вдруг Евгений поможет мне. Я помогу ему обрести себя нового, а он поможет мне поверить в жизнь — в то, что жизнь — это не только боль, не только белые стены и запах хлорки, не только потолок, на котором считаешь трещины. Как хочется верить, что, помогая Жене, я помогу себе. Хочу верить, что сердце перестанет болеть и заживёт — как заживает порез: сначала саднит, потом ноет, потом затягивается тонкой кожей, и ты уже не помнишь, где именно было. Хочется верить, что смогу снова полюбить — не так, как с Антоном, обжигающе и слепо, как бросаются в огонь, а по-другому: осторожно, бережно, как берут в руки что-то хрупкое и дорогое. Хочется верить, что не всегда будет так больно. Хочется верить, что смогу дышать полной грудью — не тем сдавленным, половинчатым дыханием, к которому привыкла, а полным, глубоким, тем, от которого кружится голова и хочется закрыть глаза от избытка воздуха. Хочется верить. Как хочется верить.
8
ГЛАВА 8
Евгений.
Проснулся я поздно — на часах было половина одиннадцатого. Солнце уже вовсю хозяйничало в квартире, заливая комнату золотистым светом, который ложился на стены тёплыми пятнами, будто кто-то разлил мёд. Я поплелся на кухню, оттуда доносился прекрасный аромат кофе и ванили — такой густой, обволакивающий, что казалось, будто он сам тянет меня вперёд, как невидимая нить.
Остановившись в дверях, я несколько раз протёр глаза. Может, я ещё сплю? Ольга порхала по кухне, улыбаясь и напевая себе что-то под нос. Её движения были лёгкими, почти воздушными, будто она не касалась пола, а скользила над ним. С чего вдруг она такая весёлая? В её улыбке было что-то заразительное — она словно включала в комнате невидимый свет, и всё вокруг становилось ярче.