— Я тоже говорила. Ты её не любишь, — парировала я, и каждое слово падало между нами, как камень в воду, расходясь кругами по тишине комнаты.
— С чего ты взяла? Что я не люблю Сашу, — он был возмущён моим высказыванием, и возмущение это было таким живым, таким настоящим, что на миг я усомнилась — может, я ошибаюсь? Но нет. Я видела то, что видела, и сомнение растаяло, как туман на солнце.
— Я вижу, — я говорила как можно спокойнее, хотя внутри что-то дрожало — не от злости, а от странного чувства, будто я стою на краю чего-то важного и мне нужно сделать последний шаг.
— Что ты видишь? — голос стал язвительным, и в этой язвительности проступила обида — он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который трогает рану, но не для того, чтобы вылечить, а чтобы посмотреть, как глубоко.
— Это не любовь. Она была тебе симпатична. Был интерес и влечение. Со временем ты привык к ней. Твоя симпатия переросла в привязанность, но это не любовь, — я отрицательно качала головой, и с каждым словом воздух в комнате становился тяжелее, будто слова имели вес, и этот вес ложился на нас обоих. — Любовь — это когда жить не можешь без человека. Тебе никто не нужен, кроме любимого. А ты, насколько я поняла, уже встречался с другой. Тебя тянет к жене в силу привычки, со временем это пройдёт.
Евгений долго молчал, и молчание это было не пустым, а полным — в нём жили мысли, которые он не произносил, и чувства, которые не умещались в слова. Он сидел на диване, уставившись в одну точку, и лицо его медленно менялось — возмущение уходило, уступая место чему-то другому: не согласию, нет, но растерянности — той растерянности, что приходит, когда вдруг видишь привычное под непривычным углом и уже не можешь не видеть. Так и не дождавшись ответа, я заговорила.
— Уже поздно, давай ложиться спать, — подвела итог нашему разговору, и голос мой прозвучал тихо, почти мягко — будто я устала быть правой.
Зайдя в спальню и закрыв дверь, прислонилась к ней спиной. Дерево было прохладным сквозь тонкую ткань футболки, и эта прохлада приятно остужала разгорячённую кожу. За стеной было тихо — Женя не двигался, и я представила, как он сидит там, на диване, и мои слова крутятся в его голове, как монета, которую подбрасывают снова и снова, пытаясь угадать: орёл или решка. Правда или нет.
Как много я вижу о его жизни. Не общаясь с людьми, я уже стала забывать, как это — смотреть на человека и видеть отрывки его будущего. Это знание приходило не картинками, не словами — оно возникало где-то на грани зрения, как тень, которую улавливаешь краем глаза, но не можешь рассмотреть прямо. Вспышки, мимолётные и яркие, как молнии за горизонтом: вот Женя смеётся, и рядом с ним женщина — не Саша, другая, — вот он держит на руках ребёнка, и лицо его освещено тем светом, который не зависит от ламп. Какое это прекрасное чувство — видеть счастье другого человека. Чужое, но такое настоящее, что на мгновение оно становится твоим, как запах чужого хлеба, который чувствуешь на лестнице и на миг кажется, что ты дома. Иногда я жалею, что не могу видеть своего будущего — оно лежало передо мной темнотой, непроницаемой, как ночь без звёзд. Но увидев, как Женя счастлив — на секунду, на крошечную секунду — это счастье передалось мне, как тепло от руки, которой касаешься в темноте.