— Верочка, что ты делаешь? — прошептал я.
— Папа, папочка, люби меня, я так хочу этого!
Моя дочь одним движением через голову стянула с себя рубашку и подставила мне свою грудь. Женским инстинктом она чувствовала, что восставшая плоть уже полностью управляла мной, она была уверена, что сейчас ее отец, забыв кто он, вопьется в нее поцелуем. И дальше все будет так, как хочет она. Простой расчет, но верный. Все так и было. Губы сами потянулись к ее соскам, лаская их попеременно, ее молодая грудь колыхалась перед глазами, сильные ноги сжимали мои бедра. Вера властным движением сдернула с меня пижаму и положила на спину. Потом, не дав опомниться, в ту же секунду оседлала распростертое тело и, взяв вздыбленный член в руку, направила его в себя.
Я раздвинул тесные горячие створки ее молодого тонкого тела и проник до самых глубин. Вдруг, в одно мгновение, я пролетел через пропасть и оказался там, где быть мне было невозможно. Но голова, погруженная в хмель, еще сильно отставала от сознания происходящего. Сладкие горячие волны уже шли по моему телу. Они передавались и Вере. Она приняла меня в себя, поначалу застонав через стиснутые губы, а затем, когда мой орган, породивший ее когда-то, начал двигаться, нагнетая наслаждение, этот стон перешел в любовные вздохи. Руки легли на ее груди, сжали соски большими пальцами, а плоть входила и выходила из нее со сладостным скольжением для обоих. В конце она забилась и упала на грудь, обхватив мою голову руками. Волны сотрясали ее всю, расходились кругами из центра тела, который сейчас находился там, где ее пронзило мужское копье. Она прошептала ему на ухо
— Папочка, я люблю тебя, люблю, люблю! А-а-а! Наполни меня, я хочу этого!
И я, захрипев, выбросил в нее семя протяжными длинными толчками вбивая его как можно глубже в ее чрево. Оно растеклось по ее телу, проникло горячим источником во все его уголки, ударило ей в голову и смешалось там с глинтвейном.
Марина
Все как-то не могла начать разговор с дочерью. Но однажды, когда Павел опять был в отъезде, вечером она зашла ко мне в спальню. Я встала, чтобы освободить ей место перед моим большим трюмо и прилегла на кровать.
— Верочка, ты последнее время какая-то странная…
— Странная, мама?
Она сидела на пуфике перед зеркалами, очень прямо и тщательно расчесывала свои длинные медового цвета локоны.
— Ну, задумчивая, смотришь куда-то в сторону
— Мам, да все как обычно, не выдумывай. Ты сама-то странная: то веселишься, то в тоску впадаешь. С тобой-то что творится?
— Ты разве не догадываешься?
— Папа?
— Мы вроде бы семья, но иногда как чужие…
— Ты что имеешь в виду?
— Ты знаешь, конечно. Что тебе объяснять. Ведь все это длится много лет. Мне очень тяжело, я об этом никому не могу и сказать.
Верино лицо в зеркале сделалось печальным.
— Бедная мамочка! Я понимаю.
— Ну что ты понимаешь?
— У меня тоже подолгу нет мужчины. А иногда очень-очень хочется. Вот это понимаю.
— Да, и это тоже.
Она обернулась
— Мам, ну ты посмотри на себя! Ты еще очень видная женщина. Какая осанка, какая грудь красивая. Ты можешь многим нравиться!