Вера все лежала рядом со мной, прижимаясь, и мне казалось, чувствовала то же, что и я, до мельчайших дрожаний в кончиках пальцев, до мурашек по спине. Наваждение никак не развеивалось, я, наверное, бежала от себя, не в силах взглянуть на себя со стороны. Обнаженное тело дочери легло на мои бедра. Вера потянулась ко мне лицом, зашептала:
— Мамочка, дай мне свою грудь, я хочу ее как в детстве. –
Она прильнула губами к ее соску, провела языком по влажной коже, слегка сжала ртом. Я не понимала, почему эти поцелуи так волнуют. Чуть отступившее было возбуждение после разрядки, стало вновь накапливаться в ее теле, внизу живота. А Вера все целовала соски, все гладила мою крепнущую грудь. Я позволила ей лечь на себя, обхватила ее бедра широко раздвинутыми ногами. Почувствовала ее колено, упершееся в горячее и влажное между ног.
— Сжимай меня, не выпускай! — прошептала она и взяла мое лицо в руки. Наши губы легко соприкоснулись; мне показалось, что словно ласковый ветерок пробежал по цветущему полю. Но затем он все прибавлял, напор усиливался. Надвигался шквал. Губы стали жестче, требовательней. Я вдруг поняла, что мои руки прижимают к себе дочь, гладят ее по гибкой спине, прижимают ее бедра к моим, что языки наши сплелись, что ее колено упирающееся в мокрую промежность стало совсем горячим, как красная обжигающая головня. У меня вырвался протяжный стон. От затопившей тело истомы, от горячего стыда.
Мы, мать и дочь, лежали рядом, не разнимая объятий, остывая. Я думала о том, как теперь буду с Верой разговаривать. Как с дочерью? После того, как стала ее любовницей? Это невозможно представить. Разве, что сделать вид, что ничего этого не было. Если получится! А что же она? Получается, что я совсем не знала свою дочь, не подозревала, что она на такое способна с женщиной, тем более — с собственной матерью! Все тело мое ныло от испытанных ласк и от накатывающего раскаяния. Но Вере, похоже, эти угрызения совести были чужды. Она выскользнула из кровати и сейчас стояла обнаженная перед зеркалами моего трюмо и поправляла спутавшиеся волосы.
— Прости меня, Верочка, — выдавила я из себя, — это не должно было случиться. Я очень виновата. Даже не знаю, как это все это… как это могло произойти. Ведь если кому рассказать — не поверят. А вдруг папа узнает как-то? Это будет катастрофа!
— Мам, да не казнись! Тебе разве было плохо? — она вновь присела на кровать и поцеловала меня в губы. — Ну, скажи? Молчишь? Да успокойся, тут нет ничего стыдного. Просто я любила свою мамочку, как любят женщину. Ну, от этого никому ведь не было плохо, правда? — и она, приподнявшись, заглянула в глаза.
Я смотрела на дочь, на ее спутанные после наших объятий темные медные локоны, на ее веселые глаза и не знала, что ответить.
— Папа не узнает, не бойся,- добавила она. — Если мы ему сами не расскажем.
— А он сам не догадается?
— Ну что ты! Он же не телепат, мы его неплохо знаем.
Вера
Мама никогда не решалась прийти ко мне в постель первой. Она боялась, что папа узнает, а еще больше боялась себя. Мне было жалко ее. Когда он уезжал в командировки, и мы оставались одни в доме, я иногда пробиралась к ней в комнату в темноте. И я чувствовала, что она меня ждет. Квартира у нас просторная, у папы и у меня были свои комнаты. Мамина спальня была вся в белом: занавески, трюмо, толстый ковер, белые цветы на окне. Она любит белое, потому что сама темной масти. В темноте все было темно-темно серое. Я забиралась к ней под шуршащие белые простыни, и мы прижимались друг к другу. А потом начиналось… Я ее научила всему, что знала сама. Постепенно, чтобы не пугать. Удивительно, какая она взрослая женщина, в каких-то вещах прямо как девочка. Никогда вблизи не видела вибратора!