Я решила, что издеваться над убогими нехорошо, и оставила их в покое. Дел в корчме всегда было по горло: отдраить пол, замочить, а потом вымыть посуду, перечистить ведро овощей, замесить тесто, сбегать в огород за укропом. Его, к счастью, ни садить, ни полоть не требовалось – сам всюду насевался и был признанным авторитетом среди сорняков.
Длинные деревенские огороды плечом к плечу тянулись вниз по горке, к тому самому ивняку с исстрадавшимися от жары коровами. Солнце немного скатилось по небу и притухло, но особо прохладнее не стало, только тени подросли. Вылезать из них буренки не спешили.
В низине укроп был пышнее и сочнее всего, а еще мне хотелось отойти подальше от корчмы и любопытных соседских глаз. По пути я с замиранием сердца заглянула в бурьян и с приятным изумлением обнаружила тонкие, мелколистные, но бодренькие огуречные плети, карабкающиеся по стеблям лебеды, как по шпалерам. На них даже что-то пыталось зреть – кривое, колючее, как репей и такое горькое, что от первого же укуса у меня ручьем хлынули не только слюни, но и слезы.
Отплевавшись и воровато осмотревшись, я вытащила из кармана передника желтый кожаный мешочек. Ну и чем же меня одарила шкодливая мавка? Очередная дурацкая шуточка — или извинение за предыдущие?
Я снова попыталась развязать шнурок, но сухой закоревший узел оказался несговорчивее мокрого. Пришло подпилить его острием перочинного ножа.
Я была готова увидеть любую ерунду – от горсти прудовиков до простого камня, но внутри оказалась желтая полупрозрачная статуэтка жижаля[1]. С виду – дешевка дешевкой, из тех, что на ярмарках выдают за янтарные, но за три монеты это, конечно, всего лишь фатуран[2]. И резьба грубая, халтурная – каноничный образ тщедушного лохматого старичка с копытами скорее додумывался, чем просматривался.
Но статуэтка была слишком теплой даже для фатурана.
Не доверяя пальцам, я приложила ее к более чувствительной шее.
Все равно теплая.
— Гребаная мавка! – обреченно сказала я, борясь с малодушным порывом размахнуться и зашвырнуть статуэтку поглубже в бурьян.
Похоже, она стоила отнюдь не три медяка[3]. И даже не три тысячи. А уж проблем могла доставить на три миллиона! Как, возможно, доставила их предыдущему владельцу, сейчас кормящему рыб в Чашке. Лес – одновременно и самое удобное, и самое опасное место для воззвания к Нави, он касается ее кончиками корней, а верхушкой упирается в Правь, как лестница из подвала на чердак. Метафорическая, конечно, хотя некоторые дураки всерьез пытались копать и лазить.
Нет, продавать статуэтку очередному самоубийце нельзя. Но и просто выкинуть не вариант, такие штуки не любят лежать без дела и найдут способ так или иначе попасть в человеческие руки: ворона подберет и над селом выронит, лиса в нору утащит, а ее охотники раскопают. Правильнее всего отдать фатуран духовнику, которому полностью доверяешь, — но он, увы, был уже мертв.
В общем, тот случай, когда не сомневаешься, что пожалеешь о своем решении, но иначе придется жалеть еще больше.
Я отыскала взглядом ворох сухого бурьяна на меже – результат моей последней битвы с сорняками. Ну и толку их выпалывать, если через неделю уже не видно, где я это делала?! Хотя нет, видно: молодые еще цветут, а старые стоят зрелые и довольные. И как только мама умудрялась держать огород в строевом порядке, ботва к ботве?! При ней тут такого безобразия не было.