Василий — старшина Князев, Князь, тридцать один год, водитель второго ЗИСа — стоял тут же, рядом с Дедом, и я увидел, что он ждал именно этих слов и что теперь, когда они сказаны при всех, он может позволить себе скромность.
— Да я как пар увидел, — сказал он. — Он не сразу пошёл. Сперва запах — вода горячая, знаете, сладкий такой. Я думал, показалось. Потом смотрю — из-под капота. Ну я и заглушил. Не гнал.
— Не гнал, — подтвердил Дед. — Блок целый. Головка целая. Насос я покрутил — ходит. Я, Алексей Палыч, в сорок первом видел, как человек с такой течью решил дотянуть до своих. Восемь километров дотянул. Мотор потом можно было в поле оставлять, вместе с человеком. А тут — стоит, живой, только пить ему нечего.
— Запаять можем?
— Чем? — Дед посмотрел на меня почти с обидой, и я понял, что задал вопрос, на который он сам себе ответил уже раз десять. — Лампы нет. Олова нет. Кислоты нет. Большой комплект не с нами, ты сам знаешь. Здесь у меня — вот. — Он показал на второй грузовик, на его кузов, где два человека, те самые механики, что-то передвигали. — Ключи, домкрат, съёмник, две ножовки, мелочь. Ручной инструмент. Три ящика. И вот эти три ящика, — Дед повысил голос, чтобы слышал и Фрол, и вообще все, — я здесь не оставлю. Хоть режьте.
Я ему верил. Я верил ему так, как верил своему Витьке, когда тот говорил, что стропа не выдержит, — и я уже видел задачу целиком, всю, разом, как вижу её всегда: что стоит, что едет, что надо перетащить и куда.
Первый ЗИС — исправный. В кузове — люди, и их много. Три ящика инструмента Деда — тяжёлые, я знал, что тяжёлые, я такие ящики таскал. Восемнадцать человек и три ящика в один кузов трёхтонки, у которого борта по пояс, не входили. Входили либо люди, либо ящики, либо половина тех и половина этих. Оставить ящики — Дед ляжет на них. Оставить людей — нет, это не обсуждалось даже во мне.
— Фрол, — сказал я. — Где мы?
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем надо. Он знал, что я это знаю. И всё-таки ответил — прямо, как отвечают на вопрос, а не на странность:
— Километр до нашей точки, вон по дороге. Там ремонтники, там наши. Впереди наши прошли ещё вчера — большак чистый. А вот это, — он кивнул на боковую дорогу, что выходила из сосен, — никто не чистил. Оттуда что хочешь может выйти. Я потому и людей положил.
— Правильно положил.
— Да я знаю, что правильно, — сказал Фрол, и в глазах у него мелькнуло то, что я потом видел у него много раз: удовольствие человека, которому нравится, когда его считают правым. — Ты мне скажи, что делать будем. Ящики или люди?
Я открыл рот — и не ответил.
Потому что из сосен, оттуда, куда смотрели стрелки, послышался мотор.
* * *
Он шёл не быстро. Шёл на второй, натужно, с подвыванием — так идут по лесной колее, когда водитель боится сесть на брюхо и держит газ ровно. Стрелки у кромки замерли. Фрол уже лежал рядом с пулемётчиком, и я не заметил, когда он туда успел.
Я не лёг. Я присел за передним колесом первого ЗИСа и смотрел.
Сначала показалась морда — тупая, с решёткой, с двумя круглыми фарами в защитных кожухах, серая, пыльная. Потом кабина. Потом тент над кузовом. Немецкий грузовик, «Опель», трёхтонка, — я знал эту машину, как знают старых знакомых с фотографий: «Блиц», рядная шестёрка, бензин, задний привод. Он вылез из леса на своей тяжёлой второй передаче, выкатился в карман — и встал.