— Контора, — повторил Дед и, кажется, впервые за вечер оторвался от машины и посмотрел на Профессора. — А сколько у конторы таких машин, ты по надписи скажешь?
— Нет, — сказал Профессор честно. — По надписи — нет. Надпись говорит, чьё. Не сколько. И не где остальные. Я не буду угадывать.
— Правильно, — сказал Дед. — Не угадывай. Я тебе скажу, что вижу я.
И он сказал. Он лежал, подперев подбородок кулаками, и говорил тихо, ровно, как человек, который читает вслух то, что перед ним написано.
— Борт откидной — верстак. Не стол, а верстак, на кронштейнах, видишь, как стоит — не качается. На нём — тиски, маленькие, я их отсюда вижу по тому, как тот, с ключом, за них держится. Ящики, что носят из сарая, — это инструмент, тяжёлый, видишь, как несёт, двумя руками, а ящик небольшой. Значит, металл. Значит, ключи или оправки. Дверь сзади — открыта, внутри свет, — лампа переносная, значит, есть чем светить. Внутри — полки, вижу край. Что на полках — не вижу. Что в ящиках — не вижу. Есть ли там станок — не знаю, но не думаю: под станок кузов был бы другой, шире и ниже, а этот — обычный. — Он помолчал. — Верстак, тиски, свет, полки, инструмент в ящиках. Всё. Больше не скажу, пока внутрь не зайду.
— А ты зайдёшь, — сказал Профессор.
— Я зайду, — сказал Дед так, что стало ясно: это не надежда, а намерение.
А я видел движение.
Это моя работа — видеть, как движется груз, и я её делал, лёжа на холме между сосен, как делал бы её на своей площадке. Я видел, что машина стоит носом к воротам в лес, а не к сараю: её уже развернули, чтобы выезжать. Я видел, что ящики, которые носят из сарая, ставят у колеса, а не в кузов — значит, ещё не грузят, а готовят; грузить будут потом, когда кончат то, что делают у борта. Я видел, что делают у борта — не видел, что именно, но видел, как: двое, склонившись, с инструментом, над чем-то, что лежит на верстаке, и третий подаёт, и они не спешат. Это была работа. Не сборы — работа. Они что-то чинили. И пока они чинили, машина стояла.
— Похоже, ждут окончания работы, — сказал я. — Потом погрузят ящики и поедут. Машина уже носом на выезд.
— Мотор-то живой? — спросил Фрол.
— Надеюсь. Перед сараем стояла, теперь за сараем, носом на выезд. Сама могла пройти, пока мы обходили.
— А могли и перекатить.
— Могли, — согласился я. — Значит, подождём. Перед дорогой им всё равно её заводить.
— Лежим, — сказал Фрол.
И тут внизу переменилось.
Тот, кто носил ящики, поставил последний — и не пошёл за следующим. Вместо этого он подошёл к кабине, открыл дверцу, залез, и через минуту мы услышали — снизу, через сто пятьдесят метров, через вечер, — как мотор завёлся. Завёлся хорошо, ровно, шестёркой, я эту шестёрку узнал, как узнают голос, и водитель дал газ, послушал, сбросил, послушал ещё — так слушают мотор перед дорогой, — и заглушил. И вылез. И подошёл к своим у борта, и что-то сказал, и те у борта — я видел — стали убирать. Не работать — убирать. Складывать инструмент с верстака в ящик.
— Кончили, — сказал Дед.
— Теперь — грузить, — сказал я. — И ехать могут хоть сейчас.